Книга Ловец акул, страница 190 – Дария Беляева

Серега Ромео снял еще одного парня, он тоже высунулся с пистолетом, руки у него дрожали, и он, дурила, почти до пояса вылез, пара пуль попала ему в шею, и он повис.

— Сейчас, братва, — сказал Смелый. — Все будет.

Я знал, что это значит. Любил Смелый размах, кутеж.

— Разойдись! — рявкнул он, и мы упали в разные стороны, давая ему выстрелить из гранатомета.

Я привычно зажал уши, рвануло так, что барабанные перепонки все равно проняло, и все проняло до самого мозжечка. Я крепко зажмурился, уткнув лицо в жесткий, царапающий кожу снег. Мир сотрясся. Взрыв, затем еще один — это мерин уже сам, и вот передо мной высокоепламя погребального костра.

— Красотища, — сказал я. Очертания мерина потерялись в красном золоте огня. Вокруг истаял снег, обнажая острую стерню, он все отступал от пламени, отползал в ужасе, пока не образовался круг лета посреди зимы.

Мертвого парня, которому Серега Ромео прострелил шею, из тачки выбросило, он валялся на снегу, раскинув руки, ноги у него были в мясо, а вот лицо — почти нетронутое, совсем еще даже мальчишеское, как я видел.

Тут я обернулся. Саня Кретинский лежал на земле, в груди у него была аккуратная дырочка. Я посмотрел на пятно крови рядом с моим следом.

— Блядь!

Ну понятно, с него натекло.

Серега Ромео наклонился к Сане, посмотрел на рану, прижал, на всякий случай, пальцы к его шее.

— Все братуха, по ходу, — сказал он.

— Ну, да, — сказал я. Треск костра глушил слова, словно они вообще ничего не значили. Гриня Днестр высунулся из машины.

— Чего там Кретинский?

— Да сдох, — сказал Смелый. Днестр досадливо цокнул языком. А я смотрел на Саню Кретинского, не великого ума человека, конечно, но все равно довольно приятного, и мне было его жалко. Это я помню — руки он раскинул почти так же, как тот мальчишка, вылетевший из дорогущей тачки. И лица у них казались мне похожими. Никакой даже не было разницы.

Саню Кретинского мы сунули в багажник.

— Надо мать его набрать, — сказал Гриня.

— Набрать, мать его, — заржал я, и Серега дал мне подзатыльник.

— Крышей поехал, баклан, у тебя кореш умер.

Но мне реально было его жаль. Было, было.

Когда вместо Сани Кретинского появился Вадик Лавренчук, я вдруг понял, что и сам тут вместо кого-то мертвого. И кто-то будет вместо меня, когда я умру. Ощущение интересное, надо сказать. Текучка кадров.

Вадя Лавренчук был мрачный чувак, мой ровесник, но выглядел старше из-за того, что адово много пил. Был он, что называется, винегретчик — мешал наркоту с бухлом, от этого, а, может, от гепатита С, которым он разжился, цвет лица у него стал желтый, как у страниц старой книги. Вадик отличался огромным носом и огромной ненавистью ко всему человечеству, но мне он понравился сразу. У нас, как мне кажется, был сходный взгляд на жизнь. Вадик говорил:

— Жизнь — дерьмо полное.

Я был с ним согласен, но не понимал, отчего бы не взять от жизни все, даже если состоит она, по большейчасти, из говна. Есть ведь меньшая часть, а? У меня сразу к нему возникли покровительственные чувства, хотя Вадик справлялся отлично. Вроде как, он тем же самым и занимался, только в другой бригаде.

Говорил Вадик мало, смотрел злобно и только исподлобья, но приказы выполнял спокойно и без суеты.

В то же время в нем что-то было такое, мне приятное, обаятельное.