Книга Ловец акул, страница 226 – Дария Беляева

Я сказал:

— Ладно, брательник, мне пора, а то на работу опаздываю.

С работой я ведь тоже не соврал, такая она у меня — людей убивать. Вот начальника своего, к примеру, ну, или еще кого, неважно. Однажды я убил своего коллегу.

Я прижал руку ко рту, чтобы это все Юречке не сказать.

— Ладно, — сказал Юречка. — Тогда до связи.

— До связи, — сказал я и уже хотел бросить трубку, как Юречка вдруг добавил:

— Война будет.

— Да? — спросил я. В политику я особенно не рубил в последнее время. То есть, из каждого утюга про Чечню чушь всякую несли, но как-то мне не верилось, что война может быть там, куда мама в юности в экспедицию ездила. Как-то не вязалось все это с красивыми горами, с ее рассказами про песни у костра и гостеприимных местных проводников. Может, просто то был единственный раз, когда она из Заречного выбралась, когда мир посмотрела, оттого там для нее чудо такое было.

Мать моя в жизни немного вещей чувствовала, даже почти никаких, но о том, как она была в Гудермесе, рассказывала всегда с такой запредельной нежностью, какая должна была достаться нам с Юречкой. И эта нежность ее, ее неожиданная чувствительность, почти сентиментальность, она у меня как-то против воли связалась с Чечено-ингушской АССР. Это были, может, единственные моменты, когда матери правда хотелось мне что-то рассказать, чем-то со мной поделиться.

Так что, ну, вроде тупо, а все-таки я почему-то не верил, что будет война. Как будто Чечня была такая ниточка между мной и матерью, единственное мое хорошее воспоминание о ней — ее рассказы.

— Дудаев, — сказал Юречка. — В Афгане воевал, кстати.

— Это что ж он своих бомбил?

— Нет, это он теперь своих бомбить будет, — сказал Юречка строго и продолжил странно, рассеянно. — Я его почти знал. То есть, через два рукопожатия. Это странно, правда?

У Юречки там афганское братство разрушалось, и я так хотел ему помочь, хотя палец у меня был уже над кнопкойотключения звонка. Я покрутил им вокруг и сунул руку в карман.

— Странно, — сказал я. — Очень странно.

— И снова будут умирать люди, — сказал Юречка. Они и так будут умирать, подумал я, и сейчас умирают, это праздник, который всегда с тобой.

Но у людей, вернувшихся с войны, имеется такая странная черта, они считают, будто есть настоящая смерть, а есть какая-то игрушечная, плюшевая. Или так: вот есть гибель, а есть смерть, и смерть в этом смысле вообще-то мало что значит.

— И теперь она уже у нас, не где-то далеко, эта война. Мне иногда кажется, что война вообще всегда одна и та же. Что греко-персидская, что франко-прусская, что советско-афганская.

Я понимал, о чем он говорил. Я представил себе путешествующий под кожей сгусток крови.

— Ладно, — сказал вдруг Юречка совсем другим тоном.

— Но почему ты решил, что будет все-таки? — спросил я.

— Не знаю. У меня есть такое чувство.

И этого достаточно. Я думаю, все самое важное мы в этой жизни чувствуем, потому что не от головы идет вся правда, а от души. И эту, самую важную правду, мы узнаем не через глаза и уши, а через что-то такое, что не называется даже никак.

Я ему поверил.

Юречка сказал:

— Ну, не буду тебя отвлекать.

— Да, — ответил я. — Позвоню еще вечером, ладно?

Мы распрощались, и я пошел искать записную книжку. Все перерыл, думал, что проебал. Вот было бы обидно такой план придумать, и все вот так бездарно просрать по рассеянности. В конечном итоге, обнаружил записную книжку за телевизором. Не знаю, как она попала туда, не Бог же ее положил, чтобы я поискал. Может, по пьяни закинул, когда злой был.