Книга Ловец акул, страница 249 – Дария Беляева

— Ну, тихо ты, что, тебе не говорил еще никто?

Больше она целоваться не стала, отпихивала меня от себя, давила пальцами на рану над моей бровью, и тоненькая золотая цепочка на ее руке так отчаянно блестела, дельфинчик бешено раскачивался туда-сюда.

Мы еще некоторое время боролись. Мне эта часть всегда нравилась, она похожа на любовную игру, ну, и, в общем, наверное, у доисторических Вась и их доисторических дам как-то так оно и происходило. В этом всегда оказывалось много энергии, много жестокой радости.

Я, конечно, вез ее на отдых к пацанам, но, первым делом, мне хотелось самому ее оприходовать, распечатать, если надо, ну, и все такое. Хотелось попробовать ее, какая она на вкус, на запах. Я задрал на ней юбку, порвал тонкие капроновые колготки, коснулся носом ее лобка, в этот момент она дала мне пяткой в глаз, я схватил ее за щиколотку, сильнее развел ей ноги, и тут она сказала:

— Как вы считаете, причина ваших действий — слабость государства или крах ваших собственных представлений о том, что правильно, а что — нет?

Анекдот, бля.

Днестр заржал, как конь.

Я поднял голову.

— Чего?

— Как вы считаете, — повторила она. — Причина ваших действие это слабость государства или крах ваших собственных представлений о том, что правильно, а что — нет?

И я снова спросил:

— Чего, бля?

А она снова повторила. Я еще ощущал, как от страха между ног у нее пульсирует.

— Ну, — сказал я. — Сложно сказать. Отчасти то, отчасти это.

— Не могли бы вы развить свою мысль? — вежливо попросила она. Я сел, девушка тут же одернула юбку и села тоже. Она еще раз потрогала дверь, выглянула вокно, потом посмотрела на меня.

— Пожалуйста, — повторила она.

— Да дай подумать, — сказал я.

Голова не варила, над бровью болело адски, в штанах было тесно, но вопрос оказался реально стоящий.

— Наверное, у меня никогда не было настоящего понимания про то, что такое хорошо, а что такое плохо. Ну, не знаю, типа я в этом смысле всегда был пустой, но, пока был Союз, с этим проще. Говорят: делай хорошо. И ты делаешь, ну, стараешься. Потому что вокруг так принято. Делать хорошо. А теперь непонятно, как принято. Ну, то есть, вроде бы тоже говорится, что надо делать хорошо, но веры такой в это нет. Наверное, если бы Союз остался, я бы так не делал. Ну, в смысле, я бы вообще другую жизнь прожил, по большому-то счету.

— Лучше или хуже? Как по-вашему?

— Лучше или хуже? — спросил я. — Не знаю. Не думаю, что можно так однозначно ответить. Может, я был бы менее счастлив. Но много было бы людей более счастливых. Я имею в виду, вокруг меня. Вот ты, например.

Она задумчиво кивнула, потом взглянула на меня снова.

— Каково ваше отношение к государству?

— Ну, я страну люблю, — сказал. — Государство — это я ненавижу.

— Согласны ли вы со следующим высказыванием: государство должно иметь монополию на убийство?

— Ну, наверное. Чтобы этим занимались те, у кого мозги крепкие. Нервы. Потому что, когда в диком виде оно все, мне кажется, что у многих крыша едет. Становятся еще хуже, чем были.

Она словно ввела меня в транс, я чувствовал себя змеей под йоговой дудкой.

— А тебе зачем? — спросил я, наконец.

— Дело в том, что я как раз занимаюсь исследованием силового предпринимательства и других форм организованной преступной деятельности, — сказала она без заминки.