Книга Ловец акул, страница 251 – Дария Беляева

Ох, пытливый Гриня.

— Не обижай ученую, — сказал я.

— А что? — сказал Гриня. — Неграмотную можно, а ученую нельзя? Несправедливо.

Он повернулся к Саше.

— Я считаю, никого без повода обижать нельзя.

— На дорогу смотри, — сказал я. — А?

Саша молчала, пока мы говорили, глядела в окно с тоской, с печалью, но без страха, крутила цепочку на руке.

— Так что там про исследование? — спросил я, подавшись к ней. Она очень мягко, очень ловко отстранилась и сказала:

— Любое исследование имеет объект и предмет. Объект исследования это явление, к примеру, бандиты. Предмет исследования это то, что интересует ученого, конкретный вопрос. Нельзя изучить бандитов в целом, но можно изучить их мировоззренческие установки. Вы понимаете разницу?

Мы с Гриней как-то опешили. Ну, подумал я, нет, так-то все понятно, но почему-то непонятно ничего.

— Но исследование, особенно диссертационная работа, не может уместить все особенности вашего мировоззрения, поэтому мне нужно сосредоточиться на чем-то конкретном. К примеру, на ваших базовых установках о мире, о месте человека в нем. Если мы будем углубляться, скажем, в ваши представления о зарубежных странах, о политике, об истории, исследование растянется до бесконечности, но в то же время потеряет продуктивность.

Гриня задумчиво кивал, глядя на дорогу, а я то и дело прижимал пальцы к ранке над бровью.

— Так вопрос-то какой? — спросил я. — Вот что тебя конкретно интересует в моей установке, или в установке Грини, например?

Саша взглянула на меня, едва-едва, почти одними губами, улыбнулась.

— Жалеете ли вы, что родились на свет?

Некоторое время мы смотрели друг на друга, и я вдруг понял, что она ебанутая. Не знаю, как я это понял, но мне такое знание пришло. Не в смысле шиза у нее, но вот башкастранная. Это, может, оттого, что многие знания — многие печали.

Ну, я сказал:

— Да ну, это не вопрос даже.

Гриня сказал:

— Я вот даже рад.

— Даже? — спросила она, и Гриня задумался. Тогда и я понял, что вопрос не такой уж простой.

Нет, ну, в самом деле, хотел бы я никогда не рождаться? Не проживать всего этого, не делать зла? Ну, вот умереть немедленно от удара молнии, или еще чтоб чего приключилось — этого, наверное, не хотел. А что насчет того, чтоб вообще никогда не родиться, и про смерть ничего не знать?

— Ну, — сказал я. — Так нельзя ответить.

А она сказала:

— Можно. Смерть — это зло. Согласны?

— Согласен, — сказал Гриня.

— Также страдание — это зло. Боль, болезнь, потери, неудачи.

Я старательно закивал.

— Это злое зло!

— А удовольствие? Это добро?

— Да, — сказал Гриня. — Ну, поесть там хорошо, деньги чтобы были.

— Ебаться, — сказал я, рассматривая ее, и она отвела взгляд.

— А отсутствие страданий это благо?

— Когда не страдаешь — хорошо, — сказал я. — Даже если больше ничего не происходит. Я имею в виду, если вообще ничего не происходит, ни хорошего, ни плохого. Ну, лежишь себе такой просто.

— А отсутствие удовольствий — зло?

Мы с Гриней задумались.

— Да не, — сказал Гриня. — Если не страдаешь, то нормально.

— Таким образом, — сказала Саша. — Рождение — это зло. Даже если представить, что человек проживет счастливую жизнь, все равно воспоследуют потеря близких, болезни и смерть.

Звучало логично, но что-то во мне так отчаянно, яростно с этой мыслью боролось. Я очень часто хотел умереть, но при этом, ну, за жизнь я все-таки царапался. Не зря же я не убил себя в самый первый раз, и должен был у всего этого иметься какой-нибудь, пусть даже скудный, смысл.