Книга Ловец акул, страница 41 – Дария Беляева

— Ты что понес-то? — спросила она. — Пьяный что ли?

— Неа.

— А зря, — сказала она и быстро вытащила из-под старой, местами вылинявшей дубленки маленькую бутылочку коньяка. У меня глаза на лоб полезли, красота-то какая. Так я понял — живут же люди. И это был парадокс того года, честное слово — дубленка еще старая, а конина уже славная.

Я с готовностью сделал пару глотков.

— Ну-ну, все, куда погнал.

Когда я отдал ей коньяк, она чуть подвинула свою коробку из-под обуви, в которой стояли красивые, переливавшиеся под зимним солнцем флакончики с разноцветными жидкостями.

— Эту муйню тоже пить можно, — сказала она. — Совсем уж на безрыбье.

— Это атас, — сказал я. — И продать, и выпить. Мечта.

— Не такая, как у Ивановны, — она кивнула на какую-то бойкую бабку с водкой, и мы засмеялись. — Но Ивановнасвоего не дает, а! Хороша Маша, да не наша!

Она наклонилась ко мне и прошептала:

— На самом деле Ивановна — шмонька старая, — она хрюкнула, и я понял — пьяновата бабца. — А я — Валентина.

— Вася, — ответил я, мне хотелось быть таким же пьяноватым, а затусить с Валентиной, я знал, лучший способ.

— Ну хорошо, Василий, — сказала она. — Будем знакомы.

Она еще передразнила мой акцент, сама Валентина отчетливо, по-московски тянула "а". Сначала мне было очень заметно, как москвичи говорят, а потом я привык.

Выставил я на этом мраморном, как его, ну, в общем, выступе, который вот у лестницы в метро, свои порошки дурацкие и стал ждать.

— А сам откуда? — спросила Валентина.

— Да с Урала, — ответил я. — У меня мать на химкомбинате пахала. Вот ей зарплату этой хуетой выдали. Теперь мучаюсь.

— А, — сказала она. — А я — воспитательницей в детском саду, нам детьми выдать нельзя, поэтому ни шиша не дали. Пошли они в жопу все!

— Ага, — сказал я. — В жопу, суки, пошли. Сами себя прокормим.

На государство еще у многих такая обида была, как на родителя, который тебя предал, кинул в самый отстойный момент, заболел, умер, неважно, главное — ты остался голодный, холодный и совсем один.

— Рты закройте, — сказал нам дед с сигаретами. — Я жизнь положил на эту страну. Я войну прошел. А они в жопу посылают.

— А чего тогда тут сидишь? — спросила Валентина. — А, жизньположильщик?

Но с дедом с сигаретами надо дружить, решил я, поэтому сказал:

— Ну не, тебе, отец, вообще все дать нужно, ты, небось, войну прошел.

— А если б не Горбатый, мне б все и дали, — сказал дед. Нам с Валентиной стало как-то неловко, словно мы сами придумали Горби (но если б Горби не было, его сто пудов выдумали бы американские спецслужбы, а не наш с Валентиной простой народ).

— А сигарет пачка сколько стоит? — спросил я, чтоб как-то сгладить неловкую паузу. Девочка меня спросила:

— А котенка не хочешь?

— Не, — сказал я. — Хочу сигарет.

Но в конце дня эта мелкая сука все равно всучила мне сраного котенка. Хоть за бесплатно, и то хорошо.

Котенок был маленький, рыже-серый, выглядывал из-под ее куртки и прижимал ушки, напуганный шумом и движением. Его кошачье ебало было каким-то совершенно провинциальным, наивным и растерянным, как мое человечье ебало. Поэтому,наверное, он мне понравился сразу.

Сука, как же мы мерзли. Поэтому бухали все, кроме девочки, она стойко отстояла с нами до самого конца, не приняв на свою недоразвитую грудь ни капли.

Когда долго стоишь на одном месте, видишь, как движется небо, что оно изменчивое, что там сто оттенков и пятьсот облаков, даже в самый скучный зимний день.