Книга Болтун, страница 108 – Дария Беляева

— Не переживай, — сказал я. — Она отлично повеселится, я уверен. Твоя мама может повеселиться где угодно.

Лицо Гюнтера казалось очень красивым. Хотя в целом черты его не отличались ничем особенным, отрешенность придавала ему какой-то сказочной красоты. Для этого есть даже название: эффект принца или нечто вроде того.

— Я так соскучился по тебе, — сказал я. — Просто невероятно.

У вина был резкий, гранатовый привкус, приятный и отвратительныйодновременно, как часто бывает с химическими отдушками. Вино сильно и неестественно кислило, но обилие сахара скрывало качество.

Гюнтер не отвечал мне. Он, в принципе, ни разу в жизни никому не отвечал, и все к этому привыкли. Зато он был лучший на свете слушатель. Когда я оставался с ним наедине, то был неожиданно для самого себя откровенен, словно бы у меня не было тайн даже от самого себя (а тайны от самого себя это, конечно, самые страшные из всех).

— Пройдем с тобой длинной дорогой и через площадь, — сказал я. — А то тебе, наверное, интересно, как мы тут живем.

Гюнтер покружился на месте, а затем первый пошел вперед.

Гуляли мы долго, еще дольше, чем я предполагал. Звезды на небе стали двоиться у меня в глазах к тому времени, как бутылка опустела наполовину. Людей сейчас больше занимали фракталы Вселенной, однако я считал, что нет ничего лучше старого доброго плохого алкоголя. Пил я редко, так что пьянел быстро. Я рассказывал Гюнтеру о том, как живу здесь, становился все откровеннее и откровеннее. Мне казалось, что я открыл какую-то рану и обнаружил там гной (а ты прекрасно понимаешь ужас, который приходит от этого сравнения). Теперь он выходил, я чувствовал почти физическое облегчение от своих слов.

— Понимаешь, — говорил я. — Мне нравится моя работа. Я получаю удовольствие, и у меня, по всей видимости, к этому талант. Знаешь, как у моего отца.

Гюнтер наступал на трещины в неловко проложенных брусчаткой дорожках, которыми был расчерчен Бедлам.

Я сказал:

— Понимаешь, я вовсе не против прожить так жизнь. В конце-то концов, ее все так проживают. Работаешь, затем влюбляешься и женишься, растишь детей, а потом отдаешь концы в окружении внуков. Это еще считается счастьем. Но все свое детство я питал иллюзии о том, что я — выдающийся человек. И я не разочаровался в себе. Просто у меня есть выбор — так и прожить жизнь коммивояжером, как отец, и не узнать, что можно было изменить или попробовать воевать за все, что мне важно вместе с другими людьми, быть уволенным и обречь мою семью на голод. В общем, дилемма такого толка — жить так, как мне комфортно, но с шансом так никем выдающимся и не стать, или распрощаться с комфортом и безопасностью, но с вероятностью к ним так никогда и не вернуться. Как бы поступил ты?

Вопрос этот был риторический. Я много раз задавал его моему богу, но он не отвечал мне, зная, наверное, что выбирать и не придется.

— Ты отличный психотерапевт, Гюнтер, — сказал я. — Помнишь, как говорит Сельма? Скажи мне, если я тебе надоем!

Я засмеялся, а Гюнтер неожиданно коснулся моего плеча. Надавил пальцем, словно какую-то особенно медлительную муху убил. Это было высшее проявление его участия. Я улыбнулся.

— Спасибо тебе. Ты прав, я должен поговорить об этом с Хильде. В конце концов, жизнь достаточно длинна, чтобы поменять ее в любой момент. Я должен соотносить свои желания с реальностью и с теми, кто нуждается во мне.