Книга Болтун, страница 123 – Дария Беляева

На экране телевизора сияли украшения на тонких женских шейках, блестела кожа на мужских перчатках, стучали шарики для гольфа и звенели бокалы. Рекламировали дорогое вино и, конечно, все его потребители на экране были принцепсами и преторианцами. Это были красивые,богатые люди, скучавшие на приеме до тех пор, пока не подали тот самый сорт вина, уже и не вспомнить какой.

Затем были танцы под модную музыку, и какой-то мужчина даже успел получить поцелуй от своей партнерши. Затем ролик закончился, и теперь со всех сторон нам демонстрировали коробку с замороженными вафлями.

Готтард, наш старожил, которому почти сравнялось восемьдесят, сказал:

— Небось сидят там в своих особняках сейчас да дуют свое вино, пока мы здесь радуемся, что хоть новости поглядим.

Готтард долгое время писал одному принцепскому чиновнику по поводу какой-то общественной несправедливости и стратегически ошибся, перейдя в какой-то момент на язык угроз. Его забрали где-то через три года после начала их эпистолярного романа, что делает честь терпению того чиновника. Готтард утверждал, что сутяжничеством увлекался с детства, именно так и говорил. Он часто повторял, что всегда знал — до добра его это милое хобби не доведет.

Это был ворчливый старик, на первый взгляд состоявший исключительно из морщин. Казалось, что на нем не было ни единого гладкого местечка, однако здоровьем он при том, что выглядел как кеметская мумия, обладал просто отменным.

Он говорил, что это потому, что он никогда никому не позволял портить себе настроение безнаказанно, оттого и органы его не уставали со временем.

Он говорил, что проживет не меньше среднего принцепса. Может, так оно и случилось, я не знаю. К тому времени, как я исчез из дурдома, Готтард там все еще был.

Его полную недовольства реплику подхватил гул, все спешили выразить свое негодование. Отовсюду посыпались ругательства, смешки.

— Да чтоб им подавиться!

— Вот бы их сюда, на недельку!

— А нас в отели, где они отдыхают!

— Где блинчики?

— Что, придурок?

— Я спросил: где блинчики?

— Мы тебя здесь оставим, понял?

— А блинчики оставите?

— Я бы их всех вообще к буйным отправил.

— Мужиков отправить надо, а девчонок оставить нам.

— Надо всех сжечь!

— В эту секунду ты стал на год дальше от своего освобождения, Дитер!

Я улегся, отклонился назад, так что видел их всех перевернутыми, с интересом слушал и смотрел.

— Чего пялишься? — спросил Дитер. Это был один из немногих людей, с которыми мне никак неудавалось поладить, но от этого я скорее ощущал азарт, нежели досаду. Дитер обладал характером настолько дурным, что без сомнения виноваты были его звезды. Он тоже ударил кого-то не того и тосковал теперь без пива и спорта, между которыми его жизнь была заключена прежде. Эта тоска, естественно, не делала его добрее.

Я посмотрел на Дитера, взгляд мой замер на длинном шраме, рассекавшем его бровь и уходившем к виску. Я издал тихий, длинный свист, не вспомнить уже зачем, и Дитер спросил:

— Это ветер в твоей башке, Бертхольд?

А я сказал:

— Да. Я пропускаю реплику, но хочу участвовать в разговоре и быть многозначительным. Думаю, проблема состоит в том, что я не способен поддерживать общий разговор, потому что слишком хочу привлечь к себе внимание.

— Ты меня бесишь!

— А ты меня вовсе не бесишь, — сказал я совершенно честно.