Книга Болтун, страница 126 – Дария Беляева

В тот день, моя Октавия, мне снилась ты. А может, мне снилась Санктина — во сне вас было сложно разделить. Кажется, у тебя были твои грустные глаза, но ее улыбка. Я лежал на больничном столе, а ты была в костюме медсестры, что являлось довольно безвкусным ходом со стороны моего разума. Ты стояла надо мной, лицо твое было неподвижным, словно ты была куклой или манекеном.

Свет от больничных ламп бил мне в глаза, а руки и ноги мои были привязаны кожаными ремнями. Рядом на столике вместо инструментов окружали маленький чайничек чашки — все было дорогим и старомодно милым. На чайнике было написано, словно бы рукой школьника, «ты страдаешь?». Моя Октавия, ты запустила руку в чайник и достала оттуда пиявку. Посадив ее мне на шею, ты сказала:

— Это вовсе не страшно, Бертхольд, дорогой.

Акцент твой был еще более комичным в своей безупречности.

— Что не страшно? — спросил я, и ты достала следующую пиявку, покрутила ее в руках, будто дорогую безделушку, а потом ее мерзкое, склизкое тело приземлилось на моей щеке.

— Ничего не страшно, Бертхольд, все заканчивается. Несмотря на твои многообещающие задатки, ты — просто использованный материал.Ах, какая жалость, дорогой, что все, рассчитывавшие на тебя уже ждут другого спектакля.

У тебя были вишневые губы, как у девушки из рекламы газировки, у тебя были нежные пальцы, не боящиеся черных, мерзких тварей между ними зажатых.

Я попытался вырваться, но ничего не получилось. Следующая пиявка приземлилась мне на лоб, и я испугался, что она присосется к моему глазу.

— Ты просто чудовищно, невыносимо реален в этом притворном, лживом мире, Бертхольд. Поэтому тебе страшно. Мне бы тоже было страшно.

Рука твоя отодвинула чашечки, и ты взяла серебряную ложку с длинной ручкой.

Ты сказала:

— Дорогой, не переживай об этом ни секунды, она хорошо заточена. Ты ничего не почувствуешь сейчас, а затем ничего не почувствуешь никогда.

Ложка в твоей руке стала вдруг папиным инструментом, которым он дарил спокойствие. Она приближалась к моему глазу, и я знал, что все закончится так, но у меня еще оставались бесценные возможности дергаться и кричать.

Как и все кошмары, этот закончился за секунду до мучительной смерти моего сознания. Проснувшись, я вовсе не любопытствовал и не спешил спрашивать ничего у госпожи Хенхенет.

Я очень хорошо понимал этот сон. Я боялся тебя, Октавия. Я боялся каждого из вас.

И, о, как мне это не понравилось.

Гудрун села в машину где-то на середине моего рассказа, и мы не спеша выехали на шоссе по разбитой дороге. Раньше в Бедламе машина с собой особенных выгод не несла — нужно было преодолеть сопротивление дорог, которых к тому же не хватало для свободного перемещения. Теперь их было больше, и хотя многие из них оставляли желать лучшего, а бездорожье все же оставалось частью нашей культуры, кое-чего в этом отношении добиться удалось.

Гудрун сжимала в зубах сигарету, изредка поглядывала на меня. Ее морщинистые, желтые от никотина пальцы долгое время не могли расстаться с окурком, затем она выбрасывала его с отвращением. Ей хотелось что-то мне сказать, однако она меня не перебивала.

Только один раз, когда Гудрун только села в машину, она передала нам с Октавией два картонных стаканчика с кофе и коробку с пончиками, покрытыми розовой, голубой и зеленой глазурью.