Книга Болтун, страница 128 – Дария Беляева

Но знал, что лучше всегобудет никого, ни к чему не принуждать. Если люди хотят покинуть Бедлам, что ж, однажды я тоже хотел.

Дом Гудрун располагался в одном из пригородов до сих пор вполне здравствующих. Неподалеку функционировал вполне исправно, как молодое сердце, целлюлозно-бумажный завод, дававший людям стабильный доход, и уезжать отсюда никто особенно не спешил.

Днем над домом Гудрун всегда самым ироничным образом вздымались тяжелые, темные облака дыма, исходящие из далеких труб, но благодаря ошибкам восприятия перспективы развевавшиеся будто над ее крышей. Я шутил, что это ее плохое настроение. Хотя на самом деле это была не совсем моя шутка — так бы пошутила Сельма.

Теперь кому-то приходилось делать это за нее.

Дом был неухоженный, мрачный, как и его обладательница. Уродливые останки клумб, которые при предыдущих владельцах процветали, чередовались с заржавевшими садовыми зайками, которых у Гудрун не хватало желания выбросить.

В отличии от дома Адельхейд и Манфреда, жилище Гудрун не производило впечатления свалки, потому что оно не производило никакого вовсе — это был дом, единственным свойством которого было безразличие к нему хозяев. Он был как нелюбимый ребенок — грустный и с большим потенциалом к саморазрушению. Октавия, я видел, поджала губы — такие места вызывали у нее брезгливость. Я же знал, что Гудрун просто не мыслила категориями уюта. Мир в целом, в любом его уголке, представлял для нее такое же неприветливое место, каким мне казался ее дом, и даже во дворце она чувствовала бы себя так, как Октавия в ее холодном, запущенном дворе.

Таков был подход к жизни, оставалось смириться и радоваться тому, что мир еще способен Гудрун удержать.

Мы вошли в темный коридор. Здесь пахло нафталиновой начинающейся старостью, табаком и горьким кофе. Домик был маленький, одноэтажный и на три комнаты. Одну из них Гудрун приспособила под вещи, которые ей лень выбрасывать, и я предвкушал ругательства, которыми скрашу сегодня муторный процесс освобождения этой комнаты для того, чтобы мы смогли туда хотя бы войти.

Гюнтер сидел на кухне, и когда Гудрун включила там свет, он зажал руками уши, словно ему стало громко от щелчка, а не ярко от вспышки. Затем он увидел меня, некоторое время смотрел, склоняя голову то влево, то вправо, как будто решилразмять шею.

Затем Гюнтер встал, подошел ко мне и обнял меня. Сейчас он казался очень спокойным. Это был стареющий мужчина с очень интеллигентным лицом. И хотя в движениях его было нечто беспорядочное, выдававшее его проблемы, глаза его неизменно сохраняли благородный, ясный вид.

Я не думал, что Гудрун и Гюнтер были парой. Гудрун вышла за него замуж после смерти его родителей, пару лет назад, потому что это был наилучший способ присмотреть за ним и юридически стать его опекуном. Но вместе им было хорошо, по крайней мере Гудрун так говорила. Нет ничего лучше, чем исполнить мечту сорокалетней давности и жить вместе с лучшим другим, утверждала она.

Гюнтер тоже выглядел спокойным и довольным жизнью. Несмотря на то, что дом был неуютным, пропитанным какой-то вещественной, ощутимой даже в воздухе тоской, для Гюнтера и Гудрун, одинаково безразличных к физическим проявлениям мира, место это было как нельзя более подходящим.

— Привет, Гюнтер! — сказал я. — Так рад тебя видеть! У нас был невероятно интересный день, ты не поверишь!