Книга Болтун, страница 165 – Дария Беляева

Она вразнобой перечисляла довольно приятные вещи и расслабилась к концу длинного списка так сильно, что выдула из жвачки розовый пузырь, совершенно не стесняясь. Язык у нее тоже был проколот, и ей это шло.

— Мне, пожалуйста, персики со взбитыми сливками, — сказала Октавия. Из всего перечисленного ее понятия о еде пересекались с местными лишь в этой точке. Я попросил:

— Кусок говядины, пожалуйста.И не обязательно его дожаривать.

— Мам…

— Думаешь, я не слышала?!

Октавия с трудом сохранила серьезный вид, а я засмеялся. Бертильда еще некоторое время за нами наблюдала, делая вид, что она протирает стойку. Затем, когда она вышла покурить, я тихо сказал:

— Готова к волнующему продолжению?

Октавия прошептала:

— Более чем.

Мы чувствовали себя секретничающими подростками, и это усиливало очарование раннего завтрака в полупустом термополиуме.

Дейрдре собрала всех в заброшенном кинотеатре, это было крайне атмосферное место. Сейчас оно превратилось в музей, чем погребло свое очарование под позолотой помпезности. Тогда же мы не были победителями и еще не смели надеяться ими быть.

Дейрдре занималась всеми формальностями, она связывалась с людьми, она договаривалась о встречах, я же сидел у нее дома и нянчил Мэйв, не совсем понимая, что мне в конечном итоге делать. Дейрдре говорила, что я — торговая марка, и мне вовсе не обязательно вправду иметь какие-либо идеи.

В то время она в меня совершенно не верила. Но она надеялась, что я запущу процессы, которые уже никто не остановит. Она надеялась, что найдутся люди идейные, люди умелые, люди смелые, люди-тактики и люди-стратеги. Словом, всякие люди, которые будут воплощать в жизнь то, на что я должен был только вдохновлять.

Мне это положение вещей не нравилось. Я погрузился в книги по истории, но ни в одной не видел себя. Я учился стрелять по банкам, и это получалось у меня куда лучше, чем думать. Теперь, когда мир постепенно возвращался в относительную норму (изменчивую пустотность), я чувствовал себя одиноко. Прежде у меня была идея, теперь я сам был идеей, но во мне ничего не осталось.

Я чувствовал себя коробкой из-под чего-то важного. Я хотел отдать все, но что у меня имелось?

Как ты можешь предположить, я переживал некоторую депрессию. Дейрдре не давала мне лезть в большие дела, отводила мне роль крохотную, в которую мое распухшее Эго явно не помещалось. Мы несколько раз ругались по этому поводу, однако доводы ее были логичными.

Я едва вышел из совершенно психотического состояния и вряд ли мог сделать нечто значимое.

— Ты, — сказала она мне, и я навсегда это запомнил. — Должен сыграть свою роль. Если ты сделаешь все правильно, останешься в истории. И дашь нам свободу. Ты сможешь, нужно только делать все правильно.

Эта фраза необыкновенно меня мотивировала, хотя в итоге я совершенно не понял, чего хотела от меня Дейрдре. В спектакле по уничтожению общества спектакля я отвел себе главную роль. Это приподняло мой моральный дух и позволило мне погрузиться в изучение искусства войны.

В тот день, однако, когда я оказался в центре внимания, все это стало настолько незначительным— стрельба по банкам, мемуары великих полководцев. Сплошные фокусы и слова. Я ничего не имел за душой.

Я почувствовал, что мне нечего им предложить. Я был нищим, как никогда. И я по-детски волновался, мальчишка с книжками и картами перед толпой взрослых людей.