Книга Болтун, страница 175 – Дария Беляева

Мы были быстрыми только сейчас, впервые, наверное. Вслед мне неслось мелодичное мычание моего брата.

Мы пробежали по разноцветным классикам, по рисункам мелом на асфальте, солнышкам и собачкам, по скользким ступенькам. Я распахнул дверь, чтобы Октавия шмыгнула внутрь, а когда оказался в помещении сам, мы вместе навалились на дверь, и я задвинул тяжелый засов. Дыхание сравнимо было по сложности его исполнения, наверное, с первой поездкой на велосипеде — я никак не мог придать ему нужный ритм, и мне казалось, что я вот-вот упаду. Я был способен выдерживать довольно большие нагрузки, однако отчаянный страх сбивал сердечный ритм, делая меня слабым.

Дверь была тяжелая, засов железный. Мы оказались в длинном, пахнущем хлоркой и мелом коридоре. С одной и с другой стороны были длинные ряды железных синих шкафчиков. Они блестели от солнца, льющегося из высоких окон. Блестел и пол — хорошо начищенный, белый. Я узнал этот пол — он остался прежним. Не было раньше ни индивидуальных шкафчиков, обклеенных наклейками, ни светящихся квадратов люминесцентных ламп, ни стенда с позолоченными кубками, ни железного питьевого фонтанчика. Все было проще, беднее. Но пол этот я драил много раз, он был и остался тем же самым, пережил ремонт, наверняка и меня переживет. Я помнил каждую щербинку на нем.

Мы с Октавией были в моей школе. Я не узнал ее фасад, а внутри все стало очевидно. Это было хорошее ощущение, как решенная задачка. Я даже едва не засмеялся над собой. Как можно было не узнать место, куда приходилось отправляться каждый день. Наверное, дело в том, что его недолжно было быть здесь. Как и нас. Разрушенный порядок, разорванные последовательности.

— Что ж, — сказал я. — Я ведь хотел поводить тебя по местам моей юности. Это моя школа.

— Она должна быть за двадцать километров отсюда.

— За восемнадцать. Но действительно.

— Ты понимаешь, что происходит?

Я, пожалуй, как никогда ясно осознавал, что я в жизни своей ни разу не понимал, что происходит. Обычно это мне не мешало.

— Это существо…

— Не знаю. Понятия не имею, что это. Никогда о таких не слышал. У нас нет легенды о пастях, которые пожирают людей и пугают детей. Или наоборот. В любой последовательности.

— Ты просил твоего бога направить тебя.

Я закурил. В этом, несмотря ни на что, было особенное удовольствие или, как я сказал бы, будучи ребенком, кайф. Много лет прошло с тех пор, как я в последний раз здесь был. Все изменилось, и я вполне осознавал, что я взрослый человек, а кроме того император, да и само мое присутствие здесь нарушало конвенциональную реальность, однако курение в коридоре все еще воспринималось, как жгучий и отчаянный бунт.

Надо же, этому месту даже не обязательно было существовать, чтобы я ощутил себя очень плохим.

Я посмотрел на Октавию. Ее колотила дрожь непонимания, я же, несмотря на страх, скорее признавал вероятность беспорядочных перемещений между точками в пространстве. Пространство и время — конструкты, разметки в слабом человеческом разуме.

Октавия вдруг толкнула меня.

— Ты не будешь думать о метафизических категориях, пока рядом с нами чудовище!

Она хорошо меня знала. Я склонен был уходить в абстракции, чтобы не чувствовать страха. Это было полезное умение, однако в этой ситуации стратегия скорее вредила. Я развернулся к двери. С виду все было спокойно. Я смотрел на засов так, словно взгляд мой был взглядом камеры. Мне казалось, что оператор фильма ужасов обязательно крупным планом взял бы эту массивную дверь, охваченную тишиной и бездвижностью. А затем что-то треснуло бы по ней, что-то билось бы в нее всем телом, что-то стремилось бы сюда.