Книга Болтун, страница 172 – Дария Беляева

Я знал, какую выбрать, словно у меня в голове эти спутанные нити распрямлялись и вели к ясному финалу. Примерно так, наверное, и было. Знание приходило легко, как полузабытая мелодия ложится под пальцы, когда касаешься клавиш.

Я ходил этими тропками, когда был был ребенком, когда был убийцей, когда у меня не было дома, когда я стал солдатом. Я думал, все забыто, а на самом деле вовсе нет.

— И что ты решил? Насчет этой… вещи, — спросила Октавия.

— Смешно, что ты называешь это вещью.

Я еще помолчал, не стоило спешитьс ответом. Я чувствовал суеверный ужас перед тем, что хотел сказать. Однако, нужно было иметь смелость признавать за собой определенные глупости.

— На самом деле я думаю, что оно само нас найдет.

Октавию передернуло, выражение отвращения на ее лице снова засвидетельствовало мне, что страх и неправильность чувствовал не я один, и к тому же не единственный раз.

— В таком случае, мы здесь совершенно зря, — сказала Октавия. Она попыталась скрыть нервозность, но у нее не вышло. Наверное, потому что чужие люди за ней не наблюдали. Я хотел успокоить ее, сказать что-то простое и оптимистичное. Но вместо этого пожал плечами и сказал:

— Если бы оно хотело нас, то, думаю, неважно, где бы мы были в этот момент.

Ощущение, исходящее от этой штуки, нельзя было назвать ни могуществом, ни силой. Оно было, совершенно точно, голодно. Больше у него не было никаких качеств.

Неутолимый голод — черта этой земли. И хотя я никогда не слышал о подобных существах, я был уверен, что край этот способен выпустить их.

Мы с Октавией, не сговариваясь, закрыли эту тему. Мы болтали о Гудрун и Гюнтере, Октавии они понравились, хотя она смущалась Гудрун и ее неприязни. Мы смеялись и шли обратно, туда, где были люди, и лес хоть чуточку редел. Я почти забыл об обороненных мной фразах, развеселился и радовался до того, как нечто мгновенно изменилось.

Страх сковал меня, причина его была не во взгляде извне, но в изменениях. Я почувствовал дыхание осени — холодное, пряное. Тропки изменили свой ток, и я уже не понимал, где нахожусь. Затихли насекомые, поднялся ветер. Мы были в месте и времени, где все умирало. Листья, скукожившись как одинокие дети, из золотых становились серыми. Они хрустели под ногами, и целые ворохи их поднимал ветер.

Где-то далеко я слышал скрип, то ли старые качели, то ли совсем разболтавшаяся калитка. Я попытался привести все в надлежащий вид, однако ничего не вышло с первого раза, затем со второго. Третья попытка погрузила меня в панику. Октавия вдруг прижалась ко мне, уткнулась носом мне в грудь, крепко обняв, и я понял, что она тоже видит, как изменился мир.

— Аэций, что происходит?

Я не знал. Всеми силами я пытался вернуть себе контроль над реальность, но глубокая, ветреная осень, все более одинокая с каждой секундой,поразила лес.

Я не понимал, лучше двигаться или стоять на месте. И поэтому я решил, что идти вперед все же предпочтительнее, потому как есть народная мудрость, растиражированная мелодрамами и студенческими вечеринками, рекомендующая делать скорее, чем жалеть о несделанном.

— Где мы?

— Там же, где и были, — сказал я уверенно, однако внешнее здесь превалировало над внутренним. Мы шли вперед, и я делал вид, что знаю, куда мы двигаемся, хотя это было чистым милосердием по отношению к Октавии, не имевшим ничего общего с реальностью. Я обнимал Октавию за плечи, мы шли, словно крепко поддатые, хорошо отдохнувшие люди. Предельная напряженность в какой-то момент перестает отличаться чем-либо от расслабленности — координация тоже теряется, в глазах тоже плывет.