Книга Болтун, страница 173 – Дария Беляева

Если бы я знал, куда нам бежать, мы бы уже бежали. Но не было резона прилагать силы к чему-то наугад, они могли пригодиться нам для достижения конкретной цели.

— Не бойся, — сказал я. — Это все мир. Он так делает.

— Ты не чувствуешь, что на нас кто-то смотрит? — спросила Октавия неожиданно спокойно. Она кусала нервные, вишневые губы. Она готова была заплакать, но голос ее этого не выдавал.

Я чувствовал. Ощущение это нарастало, как шум в ушах, когда страх становится нестерпим. Я дрожал, и она дрожала. А кто-то смотрел на нас и даже не забавлялся. У кого-то был голодный, зубастый рот.

А потом я услышал мычание, была в нем даже своя мелодия, словно кто-то хотел спеть песенку, но не знал никаких слов. Мелодия у него тоже не очень получалось. И я этого кого-то знал, но как давно его не было.

Голос моего маленького брата был далекий и искаженный, словно бы рот его был чем-то набит. Землей, ну конечно. Мы шли по краю рыжего оврага, и я знал, что он там, мой маленький брат, и что на него запрещено смотреть.

— Тит, — позвала Октавия. — Тит, подожди!

Она рванулась вперед, но я перехватил ее, приподняв с земли, прижал к себе. Ее мертвый брат, мой мертвый брат. Мы были едины, как никогда, и как никогда разобщены.

— Нет, Октавия.

Пространство было особым — насыщенным смертью. Я думал, что не удержусь, наклонюсь к оврагу, загляну туда, чтобы увидеть его еще раз.

Мой маленький брат, мой Младший, мычал песенку, которую пел ему я. За кромкой рыжегооврага в холоде и на земле, он был, существовал в каком-то виде.

— Тит, — повторяла Октавия. — Тит, Тит, Тит!

А мне пахло яблоками вместо всего, что Младший мог бы мне сказать. Легкий как игрушка, брошенный в овраге, совсем один. А я качал бы его на самом краю, как тогда не успел. Песенка и не заканчивалась, и не длилась — замершая пара нот. Я не отпускал Октавию, хотя она уже не упиралась после первых, отчаянно диких движений, замерла у меня в руках, и только губы ее шевелились, казалось из ее горла вырывается песенка.

Осенние сладости, карамельные яблоки, думал я, леденцы и тыквенные пироги. Хорошее время осень, неплохое ведь. Кисловатая нежность сухофруктов, поздние, маковые рассветы, Ночь Пряток и подготовка ко Дню Избавления.

Не только смерть, не только смерть. Не только место для тех, кто откуда-нибудь не вернулся.

Скрип становился все яснее, все реальнее, и от него даже было некоторое облегчение. Он, по крайней мере, не производился существом, которое было некогда живым, и которое я любил.

А оно любило меня. Что с ним теперь никто знать не может, если только не смотреть в овраг. А в овраг смотреть нельзя, думал я, потому что никто не знает, кто оттуда в ответ тоже посмотрит.

Мы шли, но Октавию я не отпускал, крепко держал за руку. Она утирала слезы вины, а не утраты. А мне хотелось плакать от утраты, но не от вины. Однако надо было идти по краю.

Перед нами была детская площадка — как колечко у леса на пальце. Скрипели качели, и кто-то на них сидел.

Октавия затормозила, стала упираться.

— Нам туда не нужно, — сказала она. А я спросил:

— Тогда куда нам?

В следующий раз, когда я взглянул на площадку, качели качались сами по себе. Скрипели цепочки и петли — старый, растревоженный ветром механизм. Горка и песочница, и лесенки, на которых можно висеть, все ржавое, хотя когда-то и было цветное.