Книга Болтун, страница 192 – Дария Беляева

Он был как заводная игрушка, я вспомнил открывающиеся и закрывающиеся рты у кукол в детском магазине. Было что-то жутковатое в самопроизвольном движении того, у чего не было воли, но чему был присущ вид живого существа.

Все человеческое, впрочем, с отделением головы исчезло. Теперь я видел, что штука эта куда больше походит на пульсирующий клапан, когда-то имевший, но вовсе потерявший анатомические особенности человека.

Мы с Октавией обессиленно упали на тело Райнера, мои руки скользили на крови, я оттолкнул голову подальше. Чудовище словно бы хватало воздух, как выброшенная на берег рыба. Меня мутило, в глазах плясали водовороты, стягивавшие контуры и искажавшие пространство. Дети теперь перекидывали чей-то пинал, прямо у меня над головой летел рыжий мешочек, из него сыпались карандаши, которые давно уже собрали. Прозрачные, неощутимые, они летели вниз. Я засмеялся, потому что этот дождь из карандашей заставил меня зажмуриться.

И я подумал, что легче всего будет больше никогда не открывать глаза. Даже не самая страшнаясмерть в мире. Мне могло бы повезти намного меньше.

— Ты просто болтун!

— Сама такая!

— Поговори мне тут!

Голоса кружились надо мной, как птички. Вот было бы славно под них уснуть. Дети забавные, и мне они всегда нравились. Однажды я и сам был забавным.

— Ничего не бойся, хорошо?

— Ты уверена, что это безопасно?

— Все так делают.

Голова кружилась и хотелось спать. Все так делают. Рано или поздно, мы все засыпаем. Это ничего страшного. И даже не грустно.

— Аэций! — крикнула она. Голос ее продрался сквозь детские голоса, проник в мой мозг, как игла.

— Аэций, любовь моя, пожалуйста!

У нее были слабые руки, холодные, ласковые, но слабые. Это испугало меня. Я подумал, а ведь почему люди так мало знают об этой штуке, путешествующей по Бедламу?

Потому что никто не рассказывает о ней. Некому рассказать. Октавия снова позвала меня, затем я почувствовал ее холодные губы, она вдохнула мне в горло воздух. Я хотел сказать ей, что я жив, просто очень устал. Еще я хотел сказать ей, что не знаю, как поступить.

А потом я вспомнил о кабане. Том самом кабане, которого нужно достойно повстречать. Мой кабан готов был сожрать меня и любовь всей моей жизни.

Я открыл глаза. Передо мной была Октавия, белоснежно-бледная. Я взял нож из ее руки. Короткого прикосновения мне было достаточно, чтобы понять, ей так же, как и мне, просто она еще не сдавалась.

А я уже отдохнул. Я рванулся к пасти, еще не вполне понимая, что должен был делать. Но, без сомнения, у меня не было времени на размышления. Если кабан большой, а то и огромный, у него все равно всегда найдется слабое место. Даже у Ахиллеса были проблемы с пятками. Не надо бояться всесильного, непобедимого, потому что все в принципе разложимо на частицы настолько элементарные, что почему-то целое перестает существовать.

Вместе с уверенностью ко мне вернулись и идеи. В голове у меня всплыл момент, когда мы увидели это существо вблизи впервые. Глаза его источали черноту. Она напомнила мне червей внутри Нисы, о которых рассказывал Марциан. Цепочка замкнулась, воспоминания, звено к звену сцепившиеся в ней, вызвали к жизни еще одно.

Я все еще хорошо помнил, как ложится в руку выдранный лезвием глаз. У меня было не так уж много времени, но привычка,я знал, ускоряет действие на сорок процентов. По крайней мере, мозг подкинул мне эти обнадеживающие цифры ровно перед тем, как я упал на колени перед пастью. Растянутое на полу человеческое лицо, деформированные кости, разодранная кожа — невероятная мерзость, по которой облик человека уже не восстановить.