Книга Болтун, страница 197 – Дария Беляева

Нарбо-Марциус был городом небольшим и контрастным. Наряду с белыми, похожими на особняки, домами, где принцепским мужчинам, видимо, было сподручнее бывать, стояли бараки, в которых жили простые ведьмы. Самые знатные ведьмы были персонами одиозными, и я слышал о них кое-что даже прежде знакомства с Дигной.

Царица их, Кэйлин, женщина сказочной красоты (говорили, она может сравниться с твоей сестрой), выпускала собственную валюту с личной подписью и портретом, разъезжала в конном экипаже и устраивала роскошнейшие приемы. Ее тетя, Лиадэйн, славилась своей любовью к ядам. Если честно, я ее опасался. Дигна предупредила меня, что если мне и удастся избежать проклятий, то пить вина все равно не стоит.

В Нарбо-Марциусе была потрясающей красоты площадь: гипсовые статуи обнаженных женщин с полумесяцами в руках, фонтаны, увитые искусственными цветами. Город был скорее украшен для кого-то, чем являлся красивым. Он словно бы все время ждал гостей.

У Кэйлин был хоть и маленький, не больше самого крохотного из твоих домов на побережье, но все-таки дворец.Чем-то он напоминал наш дворец в Вечном Городе. Был этакой миниатюрой на тему. Говорили, только умоляю не злись, что этот дворец построил для ее матери твой дед. Она так просила вывезти ее в Вечный Город, но он потратил куда больше сил и денег, чтобы привезти ей кусочек в Нарбо-Марциус.

О, это была очень тонкая грань между подчинением и унижением, моя Октавия. Ведьмы понимали это и принимали это. Дигна говорила так: они считали, что любовь не всесильна, но на самом деле они не знали любви.

Кэйлин, роскошная, светловолосая девушка, в которой явно была и наша кровь, однако для нее это ничего не значило, встретила меня в роскошном (особенно для меня и по тем временам) холле. У нее были завитые волосы, убранные в высокую прическу и розовое платье с пышной юбкой. Вся она была сама легкомысленность. Руки ее были затянуты в белые перчатки, скрывающие когти. Из-за их длины рука казалась деформированной, наделенной слишком длинными, слишком тонкими пальцами. В этом намеке на уродство была своя красота и даже своя сексуальность. На шее у Кэйлин была атласная лента. Алая. И я оценил это. Во всем ее тонком, словно бы облачном облике это было единственное яркое пятно, оно не могло быть случайностью, недостатком вкуса, дурной деталью.

Это был мастерский полунамек на благосклонность. Она повязала вокруг шеи атласную ленту, как аллюзию на отсеченную голову. На преступление, которое хочет совершить. На государственную измену. Я улыбнулся ей.

— Госпожа Кэйлин. Могу я коснуться вашей руки?

Она замурлыкала:

— О, солдатик, неужели ты знаешь и наши обычаи? За это я люблю солдатиков, они везде бывают и все видят.

Это была совсем юная девушка и легкомысленность она носила, как броню. Я видел, что она умна, и Кэйлин показывала мне это каким-то непостижимым образом. Мы словно стали соучастниками, вместе знали какой-то секрет, она умела создать такое впечатление.

Тетка ее, знаменитая отравительница Лиадэйн, была грузной женщиной за шестьдесят с внимательными, строгими глазами и пучком рыжих волос на затылке из которого то и дело выбивались пряди.

— Господин Аэций, — сказала она.

— Приветствую вас, госпожа Лиадэйн.

Она не ответила мне улыбкой. И, честно признаться, я даже обижался. В то время улыбка давалась мне нелегко, ак концу войны это искусство и вовсе оставило меня. Кэйлин позволила мне взять ее под руку.