Книга Воображала, страница 126 – Дария Беляева

И подумала, что я сплю. На балконе стоял Аэций. Казалось, он все еще захвачен мальчишеской магией покорения второго этажа. Я представила, как он, взрослый мужчина, император, пытается сюда залезть, цепляясь за колонны, перила и хитросплетения плюща, и не всегда понимая,куда поставить ногу, мне стало смешно.

Но засмеяться не получилось.

Я до крови укусила себя за запястье. Только почувствовав во рту железный привкус, я ощутила в себе силу доползти до балконной двери. Мне было мучительно стыдно перед Аэцием, и в то же время я была ему рада. Пальцы не сразу нащупали ручку, а кроме того нужно было открыть дверь как можно тише. Сначала я побоялась, что балкон тоже заперт на ключ. Но мне повезло. Наверняка, Северин и Эмилия не думали, что в таком состоянии я смогла бы сбежать, выбравшись со второго этажа.

Открыв дверь, я постаралась подняться, но не вышло. Аэций шагнул внутрь, мальчишеский задор в его движениях сменился серьезностью, он двигался очень тихо. Я с трудом позвала его по имени, но он приложил палец к моим губам. Я не соображала, что нужно быть тихой, в голове стелился туман.

Аэций мягко поднял меня на руки, отнес на кровать. Он прошептал мне на ухо, так близко, словно мы были в хоть сколько-нибудь интимной ситуации:

— Что они тебе вкололи?

Я покачала головой.

— Ретика звонила мне. Сказала, где ты, и что тебе угрожает опасность.

Но откуда Ретика знала, где я? Эта мысль показалась необычайно важной, но я должна была сосредоточиться на другом. На том, чтобы говорить.

— Это не наркотик. Это пустота. Наш бог. Откуда он. Они впустили ее. Здесь так темно.

— Я заметил. Не спеши. Ретика сказала что-то про ночь призыва. Ты должна знать. Это связано с вашим богом. Что это?

Призыв? Ретика? Мне казалось, я потеряла способность связывать слова друг с другом.

— Я не смогу идти. Двигаться не получается. Ты должен мне помочь.

Фразы получались рубленными, я заканчивала одну и делала передышку, чтобы произнести другую. Люди Зверя еще вели свой странный ритуал, я слышала его отголоски. У нас было время. Северин сказал, что все случится утром. У нас было много времени.

Аэций не спросил, как помочь, и что нужно делать, он просто ждал, когда я скажу.

— Боль. Мне нужна боль. У сестры такое бывало. Боль помогала ей. Сделай мне больно. Очень.

Аэций посмотрел на меня. В темноте глаза его, казалось, были источником света, как фарфор маминых разбитых фигурок.

— Я не стану причинять тебе боль, — сказал он. — Это опасно.

— Нужно, — сказала я таквеско, как только могла. На разумную, хоть сколько-нибудь, аргументацию меня не хватало. Я смотрела на Аэция с вызовом, но он явно не спешил исполнять мою просьбу. Тогда я снова попыталась укусить себя, но Аэций перехватил меня за запястье. А потом поцеловал в губы. Так осторожно, словно он и вправду был мальчишкой, который залез ко мне, девчонке, в комнату, и у нас был первый, незабываемый поцелуй.

Губы у него были теплые, а руки осторожные. Я испытала страх, и сердце забилось чаще. Я снова ощутила собственное существование с какой-то болезненной ясностью. Зародившийся во мне огонек был крошечным, угрожал потухнуть, а мне нужно было запалить большой костер. И тогда я стала отвечать ему. Я сама себя предала, чтобы ощутить боль и страх, ощутить их сильнее. Я все еще ненавидела его и только поэтому чувствовала себя живой. Он целовал меня долго и нежно, а мне было так противно, потому что я вспоминала, как он срывал с меня одежду. Потому что он варвар, безумный и неполноценный, даже не совсем человек. Потому что в последний раз, когда он был так близко, я видела свою мертвую сестру.