Книга Воображала, страница 167 – Дария Беляева

Я любила ее, буквально, всю свою жизнь, и люблю ее сейчас.

Но я взяла и выбросила все, чем дорожила, целые годы нашей жизни. Теперь, когда ее нет у меня, я не понимаю, почему поступала так. Меня одолевала детская уверенность в том, что сестра должна что-то понять. Теперь я уже и не помню, что именно. Вероятно, она только страдала, как и я без нее. Сестра была другим человеком, ей чужды были муки совести, и она никогда не жалела о принятых решениях.

Я жила как во сне до того дня, когда уехал Грациниан.

Умер его отец, и я посчитала это чем-то вроде кары, не смогла испытать ни капли сочувствия. Мне казалось, он заслужил этого и еще больше. Я была безжалостной в своих мыслях, но, как и все, выразила ему соболезнования.

Он уезжал срочно, чтобы похоронить отца по своим традициям. И он не собирался возвращаться.

Грациниан сказал, что пришло время ему устраивать собственную жизнь, что со смертью отца мужчина перестает быть мальчиком. А его собственная жизнь, к сожалению, должна была принадлежать Парфии, все было определено.

Я чувствовала, что он грустит и радовалась этому. Он не хотел уезжать, он любил сестру. Я понимала, что его принуждают к отъезду неведомые мне законы. И я радовалась, как же я радовалась. Дорогой мой, я возненавидела его за то, что он не просто отобрал у меня сестру, он помог ей совершить преступление, которое разделило нас.

Каждый день я молилась своему богу, чтобы он забрал его, а когда все случилось, я даже считала себя виноватой в смерти его отца. Однако, в этих мыслях было не только страдание, но и злорадство.

Я поехала в аэропорт попрощаться с ним, чтобы убедиться — он действительно уезжает. Нас пропустили с ним в зал ожидания, и я даже видела его самолет, пока спокойный и недвижный, он был словно спящий зверь. Скоро он зарычит, скоро проснется, а потом унесет Грациниана прочь.

Сестра и Грациниан стояли рядом, я — на пару шагов позади. Я не считала, что когда Грациниан уедет, между мной и сестрой что-то изменится. Ах, какмного времени я дала нам, жаль, что у нас его не было.

Грациниан сделал шаг ко мне, он хотел обнять меня, но я ненавидела его руки, создавшие яд для моих родителей.

— Счастливого пути, — сказала я, прекрасно понимая, что эта безупречно вежливая фраза звучит отвратительно в данном контексте.

— О, думаю с этим все получится, — сказал Грациниан. — Отец впервые летит не первым классом, так что у меня будет около пяти часов спокойствия от его брюзжания.

Странное дело, Грациниан словно не испытывал скорби, не понимал, в достаточной степени, как необратима смерть. Как будто после того, как он вернется в Парфию, и отец будет с ним — живой и невредимый. Наверное, это был какой-то защитный механизм. Грациниан казался мне ребенком, еще не узнавшим смерть.

— Спасибо, Октавия, — сказал он. — Думаю, мы с тобой были хорошими друзьями.

— Безусловно, — сказала я. Мы ведь и вправду были друзьями. Это время прошло, но я не отрицала, что он был мне дорог. Я понимала, что сестра рассказала Грациниану о моем открытии. Некоторое время мне казалось, будто он смотрит на меня с особым видом интереса — голодным и безжалостным, словно перебирает варианты того, как можно заставить меня замолчать в случае чего.

Я не боялась его. Тогда мне казалось, что я ничего на свете не боюсь, потому что я права. И все же мне было неприятно его безжалостное внимание. Затем, может, он убедился, что я буду молчать, а может с ним поговорила сестра и, казалось, он стал относиться ко мне с той же заботой и приязнью, как и прежде.