Книга Воображала, страница 169 – Дария Беляева

Сестра обернулась, лицо ее ничего не выражало, словно она ни с кем не прощалась.

— Пойдем, — сказала она. — Здесь нам больше нечего делать.

Она прошла мимо меня, не обращая внимания ни на кого. Я смотрела на Грациниана, он раскинул руки, и люди, привыкшие вежливо не замечать, обходили его, как вода обходит камень. Грациниан смотрел в усеянный лампочками потолок и казался мне абсолютно счастливым. Он крикнул ей вслед:

— Я никогда не оставлю тебя! Я на самом деле тебя не оставлю! Никогда-никогда!

Я поспешила за сестрой.

В машине мы долгое время молчали. Первой решилась заговорить я. Я нажала на кнопку, поднимавшую стекло между нами и водителем.

— Санктина, что ты себе позволила?

В те годы я называла ее только по имени. И она называла по имени меня. Это было подчеркнуто вежливое оскорбление, отказ понимать, кто мы друг для друга.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты не можешь так нагло демонстрировать презрение к своему мужу. Ты не можешь сообщать всем вокруг, что ты без ума от врага. Ты не можешь…

— Не могу, не могу, не могу, — она качала головой, словно отсчитывала время. — Я могу все. И они ничего не скажут мне.

— Снова пойдут слухи.

— О, эта новость давным-давно всем приелась. А если и так — пора бы уже освежить светскую хронику.

Мы обе были словно изо льда, даже поругаться не могли.

— Ты ведешь себя безответственно.

— О, конечно. Но императрица не ты, Октавия, и ты не будешь указывать мне, как я должна себя вести. А сейчас, прости, у меня есть действительно важные дела. Ты ведь думаешь, что нет ничего важнее приличий? Я тебе напомню, что сейчасв Бедламе проблемы много серьезнее.

Я нажала на кнопку, положила руку на отъезжающее стекло, словно хотела побыстрее вдавить его вниз.

— Остановите машину, — сказала я. — Мне нужно пройтись.

Водитель тут же притормозил, столь мягко, что нас даже не качнуло вперед. Я вышла из машины прежде, чем он открыл мне дверь.

Я понимала, что поступила глупо. Не стоило отчитывать ее, сестре ведь было тяжело. Наверняка, она ощущала себя очень одинокой, наверняка, ей было больно.

Да нет — я знала это, знала абсолютно точно.

И все же не могла вернуться домой. Я ходила по городу бессмысленно и безо всякого желания, даже не смотря по сторонам. Я обедала и ужинала в дешевым термополиумах, где в тот день маленькие телевизоры вместо спортивных матчей показывали новости. Все были озабочены восстанием в Тревероруме, твоим восстанием. Это был последний день, когда никто не знал твоего имени.

Последний день, когда ты был Бертхольдом из Бедлама.

Бездумно самоуверенные речи о том, что Треверорум можно взять за два часа лились со всех экранов, из динамиков каждого радио. Я не то чтобы верила им — я не задумывалась. Меня занимали лишь мысли о сестре.

Я злилась на нее и твердо решила, что уеду. Пусть разбирается со своей болью, ведь я разбиралась со своей без нее. Глупости: любовь, мужчины, все это неважно. Сестра совершила достаточно зла, чтобы узнать о разлуке.

Неженка вовсе не я, а она.

Я вернулась домой поздно ночью. Сводки из Треверорума тогда становились все более тревожными, а к утру силы Империи там были окончательно разбиты. Я весь день гуляла, пытаясь справиться с собой. Сестра же обсуждала безопасность Империи с генералитетом.

Я поднялась к себе, думая, что сестры еще нет дома. Из-за моей двери не доносилось ни звука, но когда я открыла ее, то увидела, что сестра лежит на моей кровати, свернувшись калачиком. Она казалась такой удивительно беззащитной, словно бы маленькой.