Книга Где же ты, Орфей?, страница 44 – Дария Беляева

Я много отдыхала и набиралась приятных впечатлений и воспоминаний, которые позволили мне не сломаться и не грустить, когда я сталкивалась с трудностями или горем. Я всегда могла перелистнуть свою жизнь, как старинный альбом, на пару страниц назад, и увидеть, что была молода, талантлива и счастлива.

Я вышла, поздоровалась со свободным небом и небом, наполненным птицами. С одной стороны их было много, там птиц держали в специально оборудованных садах для услаждения взора. С другой стороны небо было пустым и ясным, как моя голова сегодня утром. Никого там не было. Я прошла по мосту, раскинув руки, как канатоходец, и я так вжилась в роль, что ни разу не оступилась, идя по тонкой линии, разделяющей коридор напополам. Людей вокруг было мало, всегда мало. Я знала, что этажи инженеров разительно отличаются суетливостью и наполненностью. Художники по утрам, чаще всего, спали, днями творили, и только ночью можно было увидеть здесь некоторое оживление. Редкие машины проезжалипо рельсам мимо, и тогда я чувствовала себя такой смелой оттого, что хожу по краю. В машинах, как игрушки в коробочках, были спрятаны путешественники. Иногда я пыталась их рассмотреть, а иногда думала о том, что скажу Полинику. Он жил в двадцати минутах ходьбы от меня. Полиник появился здесь совсем недавно, и я удивилась, что понятия не имею, кто занимал его ячейку прежде. Если подумать, таких слепых пятен вокруг было множество. Зоосад в моей голове был похож на карту, хорошенько прожженную сигаретами. Всюду пустоты, затворники, недавние переселенцы, и все, с кем я еще не сумела пообщаться. Это меня печалило, потому что я хотела знать, кто живет рядом, чтобы моя карта была чистой и красивой, а люди вокруг — настоящими, наполненными чем-то неповторимым, что так отличает их ото всех других. Я могла бы пойти и познакомиться сама, но мне не хотелось тревожить чей-то покой. Орфей утверждал, что люди бывают очень смущены вниманием, оно может отвлекать, пугать, расстраивать и даже злить их.

Так что я предпочитала ждать, пока увижу кого-нибудь нового на Биеннале, или на чьем-нибудь вечере. Тогда я могла аккуратно приклеить к своей воображаемой карте квадратик на место сигаретного ранения и разрисовать его до полной неотличимости. Гектор говорил, что это странная фантазия. Я ответила, что у всех фантазий странный вкус, и тогда он вовсе ничего не понял.

Я звонила Полинику долго, так что палец устал жать на кнопку. Когда он открыл, вид у него был виноватый.

— Извини, — сказал он. — Я просто боялся посмотреть в глазок, потому что думал, что это кто-нибудь, кто захочет расспросить меня о том, кто я такой, и что здесь делаю. Знаешь, никто не любит отвечать на все эти вопросы. Наверное, нет. Многие любят. Я не люблю.

Я только уверилась в том, что была абсолютно права все это время. Кто знает, сколько людей вокруг переживают об этом, как Полиник.

— Я не буду спрашивать, — пообещала я. — Хотя тогда будет сложно говорить. Надеюсь, ты не будешь против, если я хоть иногда буду что-нибудь спрашивать.

Я тоже говорила быстро и нервно. Мы с ним даже одинаково переминались с одной ноги на другую. Наверное, он понял, что и я — тревожная, впустил меня и закрыл за мной дверь. Я увидела, что глазок заклеен розовым пластырем.