Книга Мой дом, наш сад, страница 85 – Дария Беляева

- У меня такого не было.

- У меня тоже. Но кому принадлежит тетрадь?

- Номеру Двенадцать, - отвечает Гвиневра. - Полагаю, что зуб принадлежит Номеру Четыре.

Моргана листает тетрадь, где вместо слов ровные клеточки вмещают рисунки. Я вижу то, что рисовал бы каждый мальчишка - оружие, солдат, рыцарей с большими, больше них самих мечами, больших зверей, полосатых тигров и косматых медведей. Номер Двенадцать рисовал ровно то, что рисовал бы на его месте любой другой ребенок. Его рисунки не производят отталкивающего, жуткого впечатления, как дневники Номера Девятнадцать. Страшно совсем другое. Почти на каждой странице горят пятна давно засохшей крови, иногда они размывают линии фломастера, превращая рисунок в месиво, иногда остаются в пустом пространстве. Морганавсе листает тетрадь, и с каждым разом крови становится все больше, а рисунки становятся все злее, теперь нарисованная кровь соседствовует с настоящей, у рыцарей не остается голов, звери разрывают друг друга в смертельном танце, солдаты прошиты пулями. Последнюю четверть тетради составляют порванные листы. Кто-то был очень зол, кто-то выдирал их, один за одним, уродуя бумагу. Последняя страница однако сохранилась. На ней нарисован схематичный, старательной рукой выведенный домик, а рядом с ним, взявшись за руки, стоит семья. Мама, папа и я, гласят подписи. Папа - высокий мужчина в военной форме, у мамы причудливая шляпа и длинное платье, и у обоих большие, светлые глаза и широкие улыбки. Мальчик, стоящий между ними, не улыбается. Уголки его губ, изображенных черным фломастером опущены. На нем больничная форма, мятно-зеленого, противного цвета.

У Номера Двенадцать были родители. В отличии от Номера Девятнадцать, он не вырос в больнице. Наверное, он начал вести альбом, когда только попал туда, поэтому рисунки на первых страницах выглядят такими обычными.

Я говорю:

- А с чего бы взяли, что зуб принадлежит Номеру Четыре?

Ниветта его переворачивает, и я вижу, что на нем блестит посеребренная пломба, на которой выжжен номер четыре. Я беру зуб, верчу его в руке. Внутри пломбы или в чем-то вроде нее что-то все еще плескается. Я вспоминаю легенду о емкости с цианидом во рту у Мордреда, о блеске на его зубе, вдыхаю и забываю выдохнуть.

- То есть? - говорит Кэй. - Номер Девятнадцать и его друзья здесь учились, но умерли во время резни?

Я, Моргана и Гвиневра одновременно качаем головами.

- Они живы, - говорит Моргана. - В самом прямом смысле этого слова.

- Взрослые, - говорит Гвиневра.

А я вспоминаю запах мокрого от дождя леса, наполнявший мои легкие то ли во сне, то ли в видении. Что будем делать с Номером Четыре, вспоминаю я, и еще вспоминаю: он такой легкий.

И тут же вспоминаю, как Галахад доставал бьющееся свиное сердце. И как он говорил, что живет благодаря звериным органам, которые вложил в него Мордред.

- Они стали волшебниками! - говорит Моргана. - Вот как они выбрались! В них пробудилась магия, и они пришли сюда, в школу.

- Иными словами, - говорит Гвиневра. - Не вы ответственны за то, что Номер Девятнадцать устраивает нам "ПризракДома на Холме".

- Или мы, - говорит Моргана. - Мы звали его. Думаю, Мордред сам не рад, что...

- Мордред?! - восклицает Кэй.

- А ты как думаешь, умник? Кто из наших взрослых больше всего похож на жуткого мальчика-убийцу? - спрашивает Гарет.