Книга Ни кола ни двора, страница 16 – Дария Беляева

Она была красивая блондинка, но красивая по-злому, как кошка. Ее только очень сильно портил крупный, красноватый нос, совсем не женственный. Я надеялась, что папа этот нос тоже заметил.

Люся ушла, размахивая подносом у крутого бедра так, словно собиралась кого-то им огреть.

— Да а чего она злится? — услышала я. — Я же не сказал, что она ща шалава! Да и вообще это не плохо. Мария Магдалина же тоже, да? Я это читал. У меня просто глаз-алмаз, я только про это.

— Тебя, Толик, только из клетки выпустили, — сказала мама. — У тебя еще акклиматизация.

— В штанах у него акклиматизация, — сказал папа.

— Это точно. Глобальное потепление.

Он вдруг выскочил за дверь, рухнул на колени.

— Эй, Людмила, вернись, я тебя люблю! Откуда тебе знать, может, я твой Руслан!

Я сказала:

— Здравствуйте.

Он вздрогнул, взглянул на меня, хотя мы были совсем уж рядом, с удивлением.

— Здорова, Ритка!

И обнял меня, к тому же. От него пахло потом и табаком, и тем и другим — одинаково сильно. У него было два золотых зуба, два золотых клыка, остальные — желтовато-серые, блестящие, короткие.

Он сказал:

— Слушай, вот это ты реально выросла!

В одном Катя оказалась права — у Толика, папиного друга, была совершенно бандитская рожа. Описать его — дело сложное. В целом, он походил на зэка, какими я их себе представляла — тощий, болезненный.Прямой, крупный нос алкоголически раскраснелся. У Толика было хитрое крестьянское лицо, щеки запали, на высоких, но мягкого абриса, скулах — тоже какие-то оспины, следы болезни или драки. Была на нем даже печать вырождения, не знаю, ощущение какой-то болезненности среды, из которой он вышел, будто уродливость его жизни отчасти передалась и ему. Отпечаток судьбы на лице, судьбы глубоко провинциальной, угольно-черной. С другой стороны в нем сияло что-то странно располагающее, простое и красивое, даже возвышенное.

У него были большие, синющие глаза, аристократический лоб в чахоточной испарине, прекрасные, тонкие губы, и волосы такие светлые, что он казался сильно выгоревшим под совершенно безжалостным солнцем.

Таким я его встретила, в майке-алкоголичке и старых трениках с тремя полосами. Под бледной кожей — синюшные татуировки, тусклые, такого цвета, как вены. Чернели только надпись "экспроприация экспроприаторов" и пистолет под ней. Эта татуировка была нанесена хорошей краской.

— Ты че, не помнишь меня?

Я смотрела на него упрямо и жадно, пытаясь понять, знаю ли. Что-то в его чертах было теплым и знакомым, как тайные знаки детства, как старые вещи.

Он вдруг улыбнулся мне так тепло, что лицо его стало божественно красивым.

— Все норм. Не помнишь — так не помнишь.

Толик вздернул меня на ноги и еще раз обнял.

— Ну ваще! — постановил он, достал из кармана сигарету и быстро закурил.

— Витек, дочура-то вся в тебя! Алечка, красотка, ни одной в ней косточки твоей, Витек тебе изменяет, дело ясное!

Вдруг он метнулся в обратно в столовую с неожиданной для его убогого, изможденного вида быстротой и легкостью.

Мама засмеялась.

— Витя, с Толиком все по-прежнему.

— Да, понты одни, — сказал папа. Я только слышала их голоса, стояла, как будто меня пристукнули чем-нибудь серьезным по голове.

Наконец, я, вслед за Толиком, зашла в столовую. На столе стоял здоровенный вишневый пирог, коронное блюдо нашей кухарки Тони, в чашках чернел чай, горел камин, язычки пламени, веселясь, терлись друг о друга. Я вдруг испытала к Толику такое сочувствие. Не в смысле жалость, а именно со-чувствие, почувствовала вместе с ним, как теплый дом у осени за пазухой отличается от тюремной слякоти и серости. Он был счастлив, бесхитростно и независтливо.