Книга Ни кола ни двора, страница 17 – Дария Беляева

Я все-такиего помнила, как-то отдаленно, едва-едва.

— Рита, это Толик. Ты его, наверное, не помнишь.

— Он с нами поживет, — сказал папа. — У него сейчас сложности с адаптацией.

— А, — сказала я. — Хотя, по-моему, адаптировался он уже неплохо. Как у себя дома.

— Корни пустил, — сказал Толик, посмеиваясь. Он закурил вторую сигарету прямо от первой, отломил кусок пирога и плюхнул его на тарелку.

— А чего, где учишься? — спросил он. — Ща, пожру и дам подарок тебе.

Я села за стол, мама тут же налила мне чаю и положила кусок пирога.

— Я не учусь.

— Ну и хер с ним, — сказал Толик. — И не надо. Горе от ума, да? У меня мать с отцом всю жизнь без образования, и ничего, справились. Он, правда, в тюрягу сел, а она пыталась меня убить, потому что голодуха, и оба умерли потом. Но, в остальном, и без образования нормально прожили.

Я не поняла, смеется Толик надо мной или нет. Может, он смеялся над самим собой, а, может, был абсолютно серьезен.

Толик отломил пальцами кусок пирога, полезло красное варенье, казалось, он копается в чьих-то внутренностях.

А у папы в руках были вилка и нож. Я подумала: ел ли так папа, по-обезьяньи непринужденно, прямо руками, хоть когда-нибудь.

Толик засунул в рот здоровый кусок пирога, помотал пальцами в разогретом каминным жаром воздухе, облизал их.

— Во, короче, рассказать и нечего особо. Целый день одно и то же, спишь, когда можешь, чтоб не существовать особо.

Как знакомо, подумала я.

— А потом бам! Падаешь, ударяешься головой, и вот ты уже не Савл никакой, а Павел самый настоящий.

— Ты, я смотрю, в религию подался.

Толик почесал синюю богородицу на груди.

— Ну, да. Читал там всякое.

Он постучал пальцем по голове.

— Не для средних умов.

Мама сказала:

— Толик, так что там с тобой случилось?

— А, — сказал Толик. — Алечка, такая со мной случилась херня.

Он всегда так нежно, так отчаянно называл маму Алечкой. Алечка-лялечка. Он знал мою маму, как никто на свете. В этом кукольном имени было все самое важное о ней.

А тогда я поняла — он ее любил, или даже любит. Почему-то это меня порадовало, я к Толику как-то прониклась.

А Толик взмахнул блестящими от вишневого сиропа пальцами, пальцами, будто в крови, и сказал:

— Короче, меня головою так сильно там приложили. Курочки бы ща, да?Голодный, слов нет ваще никаких. Слушай, слушай, меня так сильно по голове отхерачили, что я стал, воистину, другим человеком!

— Но ты не стал, — сказал папа. Он вертел в руках нож, глядя на Толика, смолившего сигарету. Папа давным-давно бросил курить, и сигарета взволновала его впервые на моей памяти. А ведь мама при нем постоянно курила.

— Да я стал, — сказал Толик безо всякой обиды, махнув рукой, мол, не понимаешь ты ничего. — Витек, я ваще теперь не такой, как был раньше. Это все из-за удара по голове. Вот, да, а вы говорите ударился в религию. Ударился, ну да! Ударился!

Он засмеялся, потом закашлялся, сильно, отрывисто и отчаянно. Некоторое время он кашлял совершенно сухо, потом неожиданно сплюнул мокроту, втянул носом воздух. Кашляя, Толик водил рукой по горлу и груди, как будто искал прореху, сквозь которую смог бы дышать.

Я подумала: Толя Тубло.

А потом подумала: тубло это, видимо, то же самое, что и тубик.

И, наконец, подумала: тубик — это туберкулез.

Вспомнилась мне во всех тактильных подробностях недалеко ушедшая в прошлое сцена — Толик Тубло крепко меня обнимает.