Книга Ни кола ни двора, страница 18 – Дария Беляева

Я посмотрела на маму в отчаянии. Мама тут же замахала рукой, словно отгоняла невидимую муху.

— Нет-нет-нет, он всегда такой был. Да, Толик? Толик, у тебя же нет настоящего туберкулеза?

Слово "настоящего" мама выделила невидимым, но очень красным маркером. Толик сказал:

— Неа, нету.

Он повернулся ко мне, снова так красиво, так нежно мне улыбнулся, будто я была хорошеньким животным, щенком или котенком.

— Это у меня с молодости легкие больные. Из-за шахт. Хотя я там мало совсем проработал.

Он закурил новую сигарету, я продолжала смотреть на него.

— Че?

— Из-за шахт, — сказала я.

Толик кивнул, страдальчески прикрыв глаза, и глубоко-глубоко затянулся, выпустил дым через нос.

Он спросил:

— Хочешь историю? Вообще, вот вы, хотите историю?

— О нет, — сказала я. Толик пожал плечами.

— Значит, никакой истории.

И мне сразу стало любопытно, что он хотел рассказать.

— Ладно, Толик, — сказала мама. — Давай историю.

Мама говорила с ним очень милостиво, как королева с рыцарем, мечтающим только о пряди ее волос. Все это с образом моей милой, смешной мамы совсем не вязалось.

— Лады, — сказал Толик. — Ритуля, заткни ушки тогда, раз нехочешь слушать.

Но я уже хотела.

Толик сказал:

— Жила была одна дура. Нет, сначала был Бог. Бог насоздавал всякого, но оно было нормальное. Ну и закатился отдохнуть малька. Вот, и оставил за старшую как раз дуру. Хотя звали ее София, мудрость то есть, а? Типа как философия, да? Ну и вот, дура решила, что она не хуже Бога и захерачила такое существо, типа как мини-Бог. Все такие посмотрели на него и такие: бл… бли-и-ин. Ну, вернулся Бог, всем вкатил по самые помидоры, соответственно, существо это, вновь захераченное, выгнал в пустоту. Оно там с ума сошло, помимо того, что страшное, и создало наш мир. Конец!

Толик почесал плохо выбритую щеку и добавил:

— Начало!

Папа сказал:

— Чего?

Толик пожал плечами.

— Вот такая история. Тоже думаю, что есть в ней какие-то несостыковочки.

— Так ты, Толик, сектант?

— Нет, Алечка, — сказал Толик. — Я истинно верующий во все на свете.

Он вздохнул, с очевидным трудом, повозил корочкой пирога по плевку мокроты, потом отодвинул тарелку.

— Все, наелся. Думал, буду сладкое жрать, как не в себя, а так я отвык. Тоска зеленая!

Мама с папой молчали, папа тоже отодвинул тарелку, мама неестественно долго пила чай.

Я сказала:

— Так что с вами случилось, Анатолий?

— Анатолия — это провинция. А я житель как-то был столичный. Короче, вмазали мне, я и просветился, просветлился. Свет, короче, да? Мне теперь хорошо жить с этим. Я живу, как у Христа за пазухой, в натуре. На дураке с зоны не выехал, но зато у меня с тех пор в груди всегда тепло. Там, где сердце.

Было совершенно очевидно, что Толик сошел с ума. Может быть, удар по голове здесь был совершенно ни при чем, может, чокнулся он от неволи и тоски, от холода, от того, что был совсем один в месте, где никому не нужен.

Но он чокнулся, вот что было однозначно. Толик закурил еще одну сигарету, отмахнулся от ее дыма.

— Ну, что мы все обо мне да обо мне? Э, Витек, ты теперь крутой барыга, а?

Толик коснулся блестящего на груди нательного крестика, сжал его и отпустил, будто птичку. Мне казалось, что от сигаретного дыма стало уже душно и вязко, но мама с папой почему-то не собирались останавливать Толика. Папа поднялся и открыл окно, впустил в комнату кусачий ночной воздух. Запахло хорошо, почему-то ночными цветами, хотя все они отцвели.