Книга Ни кола ни двора, страница 58 – Дария Беляева

Иногда он говорил:

— Ууууу!

А я подумала,что он уже не кажется мне таким уродливым и страшным, как в начале.

Когда мы с Толиком вышли из подъезда, я вся была потная, кроме того, я не вполне корректно вписалась в дверь и больно ударилась плечом. Толик походя растер мне его, сказал:

— Осторожнее, алкашка мелкая.

В голове у меня играли Битлы, и я пела:

— Strawberry fields foreve-e-e-e-er! — тянула и тянула. Толик смеялся, Леха ухал и всплескивал руками, ему нравилось.

Вдруг я сказала:

— Толик, знаю, почему вы хотели показать мне Фиму. Вы хотели показать мне, как возвышается человек страданием! Какая она жертвенная, какая достойная личность!

Но Толик только заржал.

— Слыхал, Леха? Жертвенная личность достойная. Это мамка твоя! Твою мать, жертвенную и достойную личность!

— Прекратите ерничать, Толик, вы все поняли.

— Я-то все понял, это ты ниче не поняла, ни рожна просто!

— Но ведь она от него не отказалась!

— И че? Памятник ей терь при жизни поставить? А если б отказалась, камнями надо было закидать?

Я замолчала, а Толик продолжал смеяться, да так сильно, что смех перешел в кашель.

— Не в том дело, какая она личность. Мы люди все, неважно, хорошие или плохие. Любят всяких. Помогают всяким. Не про это все. Про другое.

Я попыталась понять, про что, но в голову не шло ни единой мысли, и тогда я снова запела. Все вокруг так кружилось. Мы возили Леху дворами, Толик один раз дал ему сигарету.

— Затягивайся, — сказал.

Когда Леха закашлялся, Толик выдернул сигарету и снова ее закусил.

— Во салага! — сказал он, а Леха расстроился. Чтобы вернуть ему хорошее расположение духа, мне пришлось долго качать перед ним головой, будто метроном. Даже слабое солнце заставляло блестки на моем лице вспыхивать, и Леха смеялся и радовался.

— Приколись, — сказал Толик. — Она ему дрочит. Ну, а то че он без бабы типа. Рассказывала мне как-то, типа про тяжкую долю материнскую.

— Фу! — сказала я. — Меня сейчас стошнит.

И я не соврала. Метнулась в кусты и сделала обещанное. Во рту было горько и странно, но мне почему-то все равно было хорошо. Толик покуривал и посмеивался, как будто рассказал мне рядовую сплетню, а не одну из самых отвратных вещей, которые я в жизни слышала.

Но я на него не злилась. Толик вытер мне рот рукой и сказал:

— Ну че, поняла че-нить?

— Нет, —ответила я честно.

— Ну, жизнь длинная.

Зато я увидела котика, маленького, дымчато-серого и такого красивого.

Прежде, чем я успела остановить себя и подумать о последствиях, я метнулась к котику, и прежде, чем я поняла, что держу его в руках, я положила котика на колени к Лехе.

— Смотри, Леха, это кошечка, — сказала я.

— Гляди, чтоб не удушил кошечку твою, — ответил Толик, покачивая Леху в коляске.

Я сказала:

— Котик — живой. Он не похож на нас с тобой, но тоже живой. Видишь, он радуется. Смотри, Леха, как распогодилось, и котик тоже радуется солнышку.

Я взяла Лехину руку и погладила ей кота, который был не очень-то и рад, но стерпел. Вопреки моим и Толика страхам, Леха не сжал руку на котовьей шее. Он выглядел завороженным. Котик посидел еще немного у Лехи на коленях, а потом спрыгнул вниз и принялся вылизываться.

— Так они смывают человеческий запах, — сказала я Лехе.

Потом Толик долго катал Леху по относительно прямой дороге, так быстро, что Леха радостно верещал, а потом, когда коляска замедлялась и останавливалась, громко требовал продолжения.