Книга Ни кола ни двора, страница 60 – Дария Беляева

— Че ты?

— Что вы имеете в виду?

И неожиданно Толик меня почесал,от лопаток до затылка, быстро и немножко болезненно, так что зуд отступил. За его пальцами вслед поднялись мурашки. Я чувствовала себя, не знаю, как объяснить, взлетной полосой, но для чего — не знала.

Мы завернули в аптеку. Крошечное это было помещение — сверху, снизу и с боков отделанное белой плиткой. Странное дело, но сама стойка с витриной занимала так мало места, так сильно сжалась и скукожилась, что, казалось, здесь могут продать максимум пластырь.

Вдоль стеклянной витрины, с той стороны, где теснились упаковки из-под средств от простуды, (я сомневалась в том, что все эти лекарства есть в наличии) по стеклу шли многочисленные трещины. Изнутри раненую витрину подклеили пластырем.

За стойкой скучала тетька, толстогубая, довольная жизнью блондинка с очень красивыми, чуть раскосыми, по-кошачьи, глазами. Провизорша читала газету, она слюнявила пальцы, отслаивала уголок и, проглядев своими удивительными глазами страницу, переворачивала ее без сожаления.

Толик подошел к ней.

— Ну че, Людка? — спросил он.

— А здрасте? — сказала Людка.

— Ну здрасте, — сказал Толик. — Так че?

Людка посмотрела на меня, потом на Толика.

— Она со мной.

— Ей годков-то сколько?

— Восемнадцать, — сказала я.

— Ну да, — хмыкнула Людка. — Вот ты мразь, Толясик.

Толик развел руками. И хотя я понимала, что Людка думает о Толике что-то, что, хотя бы по мнению Толика, совсем не соответствует действительности, спорить Толик не стал. Он выложил деньги на прилавок. Людка, как неручное, но очень голодное животное, воровато схватила деньги, сунула в карман гордо-белого на фоне не абсолютной чистоты этой аптеки халата.

Она всучила Толику пакет с лекарствами, он развязал его, пересчитал упаковки и пузырьки.

— Ну че ты за человек, а? — спросил он. Людка вздохнула:

— Че тебе?

— А ты как думаешь? — Толик ткнул пакет ей под нос.

— А, — сказала Людка скучающим тоном. — Ну понятно.

Она надолго ушла в подсобку, и мы с Толиком остались одни. Я не решалась подойти и поглядеть, что у него там за лекарства. Под поистине жестоким, ярким магазинным светом была очевидна вся Толикова потрепанность, простецкая алкоголическая припухлость его лица и одновременно его болезненная заостренность, несовершенства его кожи, оспины на щеках. Но во всем этом была человечность,беззащитность, и она, именно она, казалась мне очень красивой. И то, какие у Толика печальные, по-русски тоскливые и по-русски синие глаза.

Людка вернулась, сунула Толику какой-то пузырек, который тут же перекочевал ему в карман. Толик поцеловал себе ладонь, с чувством и благодарностью отправил Людке воздушный поцелуй.

— Спасибо, моя ты хорошая.

Когда мы вышли, я спросила его:

— Толик, а вы любите мою маму?

Первые капли дождя упали мне на нос, я вытянула руку, и на нее приземлились еще три. Почему-то дождь казался мне большим облегчением, как летом. Мимо пронесся на велосипеде мальчик, он кричал кому-то матом, что догонит, и вот тогда-а-а.

Со скамеек во дворах поднимались бабушки, потревоженные дождем.

Где-то взвыла и затихла сигнализация.

Толик сказал:

— Люблю. Я ща всех люблю.

— Вы понимаете, о чем я говорю.

Он пожал плечами.

— Я серьезно спрашиваю.

— А я, — сказал он. — Отвечаю серьезно. Люблю ее — не могу. И Людку, вон, не могу как люблю. И, вон, мужик идет, мужика люблю. Всех людей люблю, че с меня убудет, что ли.