Книга Ни кола ни двора, страница 75 – Дария Беляева

— Характер у меня не сахар. Однажды меня вечером на улице мужик толкнул, и я его за это ножом ударил. Настроение плохое было, и я знал, что мне не будет ничего. Не знаю, откачали его, там, или че. У него пуховик был, зима, хули. Не было никого, я скорую даже не вызвал. Приколись?

Я не знала, что ему сказать.

— Но зачем?

— А низачем. Неудачный выдался день. Просто так, потому что я разозлился, — пожал плечами Толик. Все это вовсе не вязалось с ним нынешним, с человеком, который обмывает и кормит с ложки ненужных никому стариков.

И в то же время — нет, вязалось, с его взвинченностью, с повадками, с этой страстью, которая заставляла его теперь любить, как прежде — ненавидеть. В этом смысле, может быть, Толик изменился меньше, чем даже ему самому казалось.

Я сказала:

— Но ты все равно меня восхищаешь, я имею в виду, сейчас. Правда.

Он улыбнулся уголком губ, потом быстро дернул головой, нахмурился.

— О, гляди, самолет, — Толик ткнул пальцем в небо. — В детстве я думал, что Бог иногда ловит их, как комаров. И давит между пальцев. Не знаю, почему так.

— Вы всегда верили в Бога?

— Лет до шести. А потом — уже в тюрьме.

Он поскреб плохо выбритую щеку, достал из пачки новую сигарету, подкурил ееот догорающей.

— Приятно, конечно, — сказал Толик. У него были такие светлые волосы, в темноте он казался совсем золотым.

Когда мы пришли на остановку, Толик, глянув на расписание, сказал:

— Ну, хер знает, сколько времени. Подождем, во, немного, а если нет автобуса, значит пешком пойдем. А то устал идти, дышать тяжело, все такое.

Мы сели, Толик подался вперед, уперся руками в колени, казалось, он высматривает что-то на горизонте. Некоторое время Толик пытался откашляться, затем вдруг повернулся ко мне.

— Друг мой, Коля Чухонь, и бати твоего, кстати, друг, как-то мне говорил, что вся жизнь — это война. А я такой: ну ладно тебе, че ты, а любовь? И любовь, говорит, война. У меня взгляд на жизнь был мрачный, в натуре, но про войну — не знаю, прям. Я только по итогам понял, что кто был на войне — у того все война.

А кто любил, подумала я, у того все любовь. Вот где спасение.

— А кто был в тюрьме, у того все — тюрьма?

Толик засмеялся и принялся, кашляя, искать в кармане пачку сигарет, достал непочатую, ножом срезал пленку, зубами достал сигарету и протянул пачку мне.

— Хочешь?

— Да, — сказала я.

Мы курили, глядя на черное небо, на далекую, чуть более оживленную, дорогу — в огоньках, двигающихся вперед и назад. Я думала о токе крови, о жизни. Был и лес — загадочный, черный, резко очерченный. И город, тесный, крошечный, с домами, похожими на некрасивые игрушки. И звезды, от них доходил к нам свет из таких дальних далей, которые я при всем желании не могла себе вообразить.

Вечное и проходящее слилось, срослось в одну неясную и сложную жизнь, которую мне предстояло прожить. Я еще не знала, как, но чувствовала, что в этом есть какой-то смысл. Великий смысл, как в звездах, в машинах, в гребне леса и правильных фигурах многоэтажек.

Автобус все-таки приехал, громыхая и фыркая, он остановился перед нами. Толик пропустил меня вперед и дал сесть у окна. В автобусе мы были одни. Потряхивало и качало, яркий свет резал глаза, из-за него за окном совсем почернело.

Во второй раз, несмотря на то, что запах бензина, по-видимому, стал еще сильнее, меня в автобусе не подташнивало. И спать я не хотела, хотя устала очень.