Книга Марк Антоний, страница 315 – Дария Беляева

— Жив.

— Да какая разница? — спросил я. Вдруг ты заплакал, и я заплакал тоже, не вполне еще понимая, что произошло нечто необратимое,нечто, чего нельзя ни изменить, ни исправить.

Все из-за меня. О, все всегда происходит из-за меня, сам знаешь, как я здорово умею портить все, к чему прикасаюсь.

Мой бедный брат, наш бедный брат. Как ему, наверное, было одиноко. Он, может, думал, что мы с тобой предали его. Мой бедный брат, наш бедный брат. Мы с тобой смеялись и говорили, что тощая мразь выживет везде.

Но, оказалось, при всех его удивительных недостатках и поразительной злости, ему была уготована горькая и обыденная судьба умереть пленником.

Большая печаль.

Не могу больше писать об этом и не стану.

Марк Антоний, единственный из братьев Антониев, который пока еще жив.

После написанного: как я боюсь, что в последний момент он думал о том, что мы ему не помогли.

Я так несовершенен.

Марк Антоний брату своему, Луцию, без пожеланий и без всего такого, что ему более не нужно.

Здравствуй, милый друг! Не буду спрашивать, как твои дела, потому что они — никак, и я в курсе этого печального обстоятельства, надо это, наконец, признать и писать тебе исходя именно из фактов. Или не писать вовсе.

Расскажу, как дела у меня. Вчера ночью мы разговаривали с моей деткой, и, знаешь, она вдруг пришла в страшное волнение. Когда моя детка волнуется, она любит расхаживать по кровати. У нее грязные пятки оттого, что она бродит по дворцу босиком. Конечно, рабы омывают ей ноги, но моя детка тут же все портит этой своей привычкой.

Я лежал на кровати, почти засыпая от выпитого, и изредка ловил ее за щиколотку, гладил косточку, на которой у моей детки родинка. Эта родинка, она есть и у Селены, и у Гелиоса и у крошки Филадельфа, наших детей. И у Цезариона, кстати говоря, тоже. Моя детка говорила, что такая родинка была и у Береники, кажется, я ее даже помню, а, может, я себе придумал, что помню.

— Семейная черта. Говорят, она идет от самого Птолемея, — сказала моя детка.

— Интересно, — сказал я. — А детям, у которых ее нет, наверняка такую наносили иглой с чернилами?

Моя детка фыркнула и легонько царапнула меня по щеке.

— Глупый бык, — сказала она. — Ты не представляешь, как чист наш род.

— Будь он так чист, давно бы выродился, — засмеялся я. — Вот, к примеру, здоровая примесь римской крови твоему роду точно не повредила.

— Это тебе не повредил священный союз с дочерью бога, — фыркнула моя детка. Какой смешной маленькой девчонкой становилась она, когда дело заходило о ее священнейшей родословной, ведущей путь по ее мнению (и согласно ее самомнению) от самого небесного Солнца.

Я смеялся над ней, и моя детка отвернулась, не желая больше разговаривать. Это забавно: ей свойственны обычные женские слабости. Удивительно даже, насколько ей они подходят.

Я уже почти заснул, как вдруг она, перестав расхаживать туда и сюда, рухнула на кровать и тесно прижалась ко мне, такая крошечная, по-кошачьи нежная.

— Ты не чувствуешь себя старым? — спросила она.

— Старым, что? О, нет!

— Это плохо. Легче умирать, когда ты думаешь, что ты старик. Я собираюсь чувствовать себя очень старой.

— Не заводиэту песню, — сказал я сквозь сон. Моя детка принялась вылизывать мне шею, она любила соленый вкус моей кожи, не знаю уж, почему. Я ни за одной из своих женщин не замечал таких странных пристрастий. Что касается моей детки — в ней всегда было нечто не человеческое. Но и не божественное. Нечто, при всем ее уме, совершенно животное. Это роднило нас. На таком уровне мы были счастливой парой двух бессловесных тварей, которые вполне устраивали друг друга в случке и в том, чтобы засыпать, греясь друг о друга, после нее.