Книга Марк Антоний, страница 32 – Дария Беляева

Антония пожала плечами.

— И?

— Что?

— Упражняешься в остроумии? Для остроумия нужен острый ум, Марк.

— Твоя жвачка еще не потеряла вкус?

— Ого, сейчас будет какая-то шуточка? — она посмотрела на меня бесцветным взглядом. Но я, не сумев придумать какую-нибудь остроту, просто попытался разжать ее челюсти и заставить выплюнуть жвачку, за что получил по голове от ее рабыни.

— О, — сказал я. — Глухая, но не слепая.

— Да, — сказала Антония. — К сожалению.

— Не думаю, что ты дядькина дочь, — сказал я. — Дядька — обаяшка, а ты — ебанашка.

— Непревзойденный, — сказала Антония. — Ты бы видел его сегодня. Он весь излучает обаяние. Будто маленькое солнце.

— Это не отменяет того, что ты ебанашка.

— Как разв него, — сказала Антония и надула большущий пузырь, мне захотелось, чтобы она улетела на нем в такие дальние дали, о которых даже думать сложно и далеко.

На пиру улизнуть было проще простого, и мы пробрались в погреб. Правда, Антония как-то избавилась от воспитательницы и увязалась за нами. Когда я захотел отослать ее, она сказала, что все расскажет. Пришлось поделиться с ней вином.

— А твоя рабыня, — спросил я. — Не будет тебя искать?

Антония пожала плечами и выхватила у меня амфору.

— Будет, но она тупая. Почти как ты.

Мы спрятались в саду и разделили вино. Оно мне так понравилось, что я едва не совершил большую ошибку — мне нестерпимо захотелось предложить Антонии поцеловаться.

Вы с Гаем быстро стали сонные, а во мне наоборот прибавилось энергии. Я бегал, что-то вещал, а потом Антония столкнула меня в фонтан, но я утянул ее за собой. Было мокро, холодно, но почему-то хорошо. И мы уже почти поцеловались, когда я увидел дядьку. Антония отпрянула от меня и вылезла из воды, а я остался лежать в фонтане.

Дядька рявкнул Антонии:

— Тебя ищут!

— А, — сказала Антония, прикрывая рот ладонью. — Ладно.

— Дура, — сказал дядька. — Идиотка.

И хотя я частенько выступал защитником слабых, тут мне возразить было нечего. И дура и идиотка. И когда я собирался ее поцеловать, она выставила вперед свою мерзкую жвачку.

— Марк!

А где же тогда были вы? Пьяненькие ушли шататься? Или спрятались в кустах? Не знаю, я вдруг понял, что я один.

Дядька вытащил меня из фонтана.

— Простудитесь, — сказал он. — Что за идиотские игры?

Я старался не открывать рот, чтобы дядька не учуял запах вина.

— А, — сказал он. — Игрались?

Глаза его были странными, мне на секунду показалось, что один зрачок больше другого. Будто на некрасивом, неточном рисунке. Конечно, секундный морок, но само впечатление не пропало.

Скажи мне, неужели и я мог когда-то быть таким некрасивым?

Дядька кривил губы, и казалось, будто сейчас хлынут его пьяные слезы.

Он сказал:

— Я люблю твою мать.

И я на самом деле до сих пор не уверен, как это было сказано: я люблю твою мать или все-таки: я люблю, твою мать.

Отчаяние это исходило из его неразрешимой любви и злости, или все-таки простая констатация факта.

Дядька наклонился ко мне и прошептал:

— Я убью ее,а потом себя.

А я был пьяный, и у меня все перед глазами плыло, я сказал:

— Зачем?

Не знаю, я вообще ничего не имел в виду. У меня мозги онемели настолько, что я даже не испугался. А дядька вдруг заплакал, обхватив меня руками.

— Зачем, зачем, зачем! И правда, зачем! Я столько зла в жизни сделал! Зачем, зачем!

— Чего? — спросил я. Как одно из другого выходило, и куда эта повозка двигалась вообще, я не совсем понимал.