Книга Марк Антоний, страница 33 – Дария Беляева

Он больно схватил меня за руку и упал на колени.

— И брат старший мой, умер, умер, и больше его нет. А эта сука, она меня не хочет.

— Да уж, — сказал я, стараясь подбирать как можно более краткие выражения.

Вдруг дядька вскинул голову и сказал:

— Но я же хочу, хочу, чтобы она была счастлива.

Вот это повторение слов, будто заклинание, оно меня заворожило. Повторение — усиление. Я до сих пор помню тот гипнотический эффект, будто заговор, слова он выплевывал мне в лицо, но смотрел так беззащитно.

Я погладил его по голове и сказал:

— Она тебя прощает.

— Правда? — спросил дядька.

Я вот понятия не имел, но кивнул. Он принялся утирать слезы, а я, наконец, почувствовал, что замерзаю, хотелось в теплый дом, а мы стояли в прохладном вечернем саду, и отовсюду будто лились на нас тени.

Дядька сказал:

— Я умру, умру, если она не будет моей.

И, знаешь, я много раз был именно таким.

Я говорил:

— Я умру, умру, если она не будет моей.

Я говорил:

— Я умру, умру, если не поем сейчас же.

Я говорил:

— Я умру, умру, если мне не нальют.

Я говорил:

— Я умру, умру, если проиграю.

Я говорил:

— Я умру, умру, если не получу своего.

Наверное, тот дядька, стоявший на коленях, отчаянный, печальный, бьющийся в некрасивой истерике стал для меня мерилом силы желания.

Я подумал, может, он и правда умрет и сказал:

— Ну, не надо так.

Пьяный и отмороженный, я не казался ему странным, потому что он был поглощен своими переживаниями. И я вдруг понял, что ему все равно, пьян я или мерзну. Он любит мою мать и хочет себя убить.

И я сказал:

— Ну ладно, пойду я, наверное, да?

Дядька остался плакать, он был похож на статую, когда я обернулся к нему. И никакой Пракситель не мог этого передать. Врут все, кто говорят, что они, поэты и художники, и скульпторы там всякие это могут. Не могут, нуне могут и все.

А я пошел себе потихоньку к Публию, шатаясь и чувствуя, как тепло накатывает на меня оттого только, что я приближаюсь к дому и вижу его яркий свет. Я держался за стены и гладил носы львам и леопардам, туда и сюда ходили какие-то непонятные люди, я почему-то никого не знал. Я ориентировался на мамину красно-рыжую фату.

И вот увидел ее и побежал, едва не упал.

Ближе к молодоженам я умерил свой пыл, подошел к Публию и дернул его за рукав.

— Прошу прощения, — сказал я как можно более официальным тоном (как это, должно быть, смотрелось смешно). — Не мог бы я с тобой поговорить?

Публий засмеялся, потрепал меня по волосам (делал он это несколько картинно, с таким, как бы это сказать, политическим подтекстом). Как говорил мне один мудрый человек много после — политик это всегда отец. Люди ищут отца.

И вот Публий — он всегда играл хорошего отца для нас (своих детей он не имел), играл так прекрасно и так талантливо, что верил в это сам.

— Дело в том, — прошептал я. — Что мой дядюшка напился и становится опасен для общества. В лице себя, мамы и, может быть, тебя. Хорошо бы проследить, чтобы он протрезвел и никого не тронул.

Я так старательно подбирал слова и говорил так официально, что Публий засмеялся. Он ни на секунду не занервничал или не показал этого.

— Спасибо, Марк.

Я широко улыбнулся и кивнул.

— Ваша безопасность сегодня — моя забота.

Публий снова не удержался от смеха.

— Безусловно. Можно я тебе тоже расскажу один секрет?

Разумеется, я кивнул, от природы я чрезвычайно любопытен.