Книга Марк Антоний, страница 328 – Дария Беляева

Помню, мы сидели у него дома, и мимо ходила Кальпурния. Почему-то она плакала.Цезарь не пил вина и ничего не ел, я же, как всегда, наедался до неприличия.

Я спросил его, облизываясь:

— Цезарь, мы закончили?

Цезарь смотрел на меня. Мимо нас тенью проскользнула Кальпурния, я услышал ее плач, но будто бы очень далеко.

Я спросил еще раз:

— Ну это все?

Цезарь улыбнулся. Очень по-своему, совершенно так, как я это помнил.

Он сказал:

— Нет.

Я спросил:

— Но почему, Цезарь? Почему это никак не закончится?

Он сказал:

— Это и есть жизнь, Антоний.

— Но разве нельзя, чтобы все любили меня?

— Нет, — сказал Цезарь. — Это статистически невозможно.

— Но почему плачет Кальпурния?

— Потому что она все знает.

Кто все знает, тот плачет громче и чаще всех.

Я посмотрел на свою тарелку, и она была пуста.

— Давным-давно, — сказал Цезарь. — Я очень любил все знать наперед. Теперь я понимаю, что это ошибка, думать, что ты можешь предсказать ход событий. Время хитрее нас. Единственный совет, который я мог бы дать тебе, будет таков: наслаждайся тем, что происходит с тобой сейчас.

— Это я умею.

— И не планируй ничего надолго. В этом была моя главная и единственная ошибка.

Я спросил:

— Ты ненавидишь меня?

— Я всегда гордился тобой, — ответил Цезарь. — Ты должен помогать Октавию и быть с ним рядом. Тогда отечество однажды отблагодарит тебя.

— Но я его ненавижу!

Цезарь помолчал. Он пододвинул мне свою тарелку, мол, ешь, Антоний.

— Ты ненавидишь не его, — сказал Цезарь. — Ты ненавидишь себя самого. За то, что я предпочел Гая Октавия Фурина Марку Антонию. Ты бы хотел ненавидеть меня, но ты не можешь. И все-таки, дай себе труд его понять.

— Труд, — фыркнул я. — Какой такой труд его понять?

Кальпурния все ходила мимо нас, закрыв лицо руками. Я вдруг подумал, нет, даже понял, что ее лицо изуродовано.

И подумал, что Кальпурния здесь — это Республика. Она плачет и прижимает руки к окровавленному лицу.

На том я и проснулся. Уже близок был рассвет, я это чувствовал. Мне захотелось пойти и проверить, как там Антилл с Поликсеной, все ли у него в порядке.

Мы так мало живем и так внезапно умираем. Надо бы ценить тех, кто у нас есть. А то обернешься, бац, и все умерли.

Тогда я пошел к Антиллу и зачем-то рассказал ему про его брата, рожденного и умершего спустя всего неделю жизни. Зачем?Ты знаешь, больных детей никто обычно не выхаживает, и нет особенного ужаса в том, что слабый ребенок умер, потому что такова судьба его, родиться и сразу же исчезнуть, такова жизнь.

И все-таки я зачем-то рассказал. Антилл слушал внимательно. Он спросил:

— Мой брат умер, как дядя Брут?

— Да, — сказал я. — Как дядя Брут, и как отцы Клодии, Клодия и Куриона, и как твоя дядя Гай, и как твой дедушка.

— И как Цезарь?

— И как Цезарь, — сказал я. — Все умирают одинаково.

Тогда Антилл спросил меня:

— А ты умрешь?

Рядом с ним храпели девчонки, уставшие за ночь работы, и я старался говорить тихо.

— Да, — сказал я. — Я умру. Но это будет очень нескоро. Ты вырастешь, станешь большим и сильным, и тогда я умру. А ты станешь похож на меня.

— А я умру?

— Да, — сказал я после еще одной небольшой паузы. — И ты тоже.

Антилл задумался. Особенного страха на его личике не отразилось. Он не до конца понимал, что такое смерть, и не видел в ней ничего такого уж чудовищного.

Скорее его волновало расставание со мной.