Книга Марк Антоний, страница 331 – Дария Беляева

Так вот, не знаю, что меня тогда дернуло сказать:

— Послушай, насчет Цезаря, знаешь, когда умер мой отчим, мне помогало думать о том, чем он, как бы, отличался от других людей.

Октавиан молчал, но смотрел на меня внимательно. А я, нет, я знаю, что меня дернуло. Я вспомнил, с каким остервенением Октавиан отрезал голову Бруту.

— Публий Корнелий Лентул Сура, — сказал Октавиан. — Участник заговора Катилины. Я знаю. Я родился в тот год, когда это случилось.

— А, — сказал я. — А мне было двадцать лет. Забываю иногда, какой ты маленький.

— Да? Что ж, это приятно, что ты иногда об этом забываешь, Антоний.

— Так вот, о чем я там. Я думал о вещах, которые делали его особенным. И счастливым. Например, я стал ходить по сирийским проституткам.

Октавиан тихонько засмеялся.

— Ты ужасен, Антоний, — сказал он.

— Нет, серьезно. Сирийские проститутки делали его счастливым. И особенным.

— Это его исключили из сената за разврат?

— Несовместимый с действующей идеологией, — засмеялся я, и мне вдруг стало так светло. — В том, что ты чувствуешь по поводу смерти Цезаря, нет ничего неправильного.

Октавиан ничем не показал своей заинтересованности, но я знал, что он слушает внимательно.

— Когда теряешь кого-то, бывает сложно справиться с эмоциями. По поводу Цезаря я только сейчас, когда пытаюсь говорить об этом с тобой, могу быть объективным, что ли. Могу и вправду разобраться с тем, что случилось. Так вот, сейчас ты учишься жить без отца.

Отца, да, я сказал это.

— Жить без отца, — повторил я. — Но с воспоминаниями о нем. Теперь все закончилось, и тебе станет легче. Мне стало легче, когда я…

— Увидел голову Цицерона, — сказал Октавиан. — Я знаю. Честно говоря, это меня и вдохновило.

— Приятно слышать.

Мы помолчали, потом я снова заговорил:

— Как-то раз, я был тогда совсем мал, а мои братья и того меньше, мы нашли мертвую землеройку. Это была очень красивая землеройка. И очень мертвая. И мне пришлосьобъяснить братьям, что значит живой, и почему иногда живой становится мертвым.

— И что же ты сказал? — спросил Октавиан.

— Что жизнь может быть очень долгой или очень короткой, — ответил я. — Но это не значит, что такую короткую жизнь нельзя прожить хорошо, и что она не нужна.

— Дай мне прояснить ситуацию, Антоний: ты сравниваешь меня с мертвой землеройкой?

Я засмеялся.

Снова та же игра в одни ворота, правда? Но на этот раз отшучивался Октавиан. И оба мы понимали, что представление даем то же, разнятся лишь роли.

— Тогда мой брат Гай, он лежит в часе езды отсюда, сказал, что это все так просто. Землеройка была с мелкими глазками и рыла землю. А теперь она умерла. Я предположил, хотя и не знал об этом точно, что в жизни людей все происходит так же просто.

Октавиан тяжело вздохнул, не то скучающе, не то печально. Думаю, он и сам хотел, чтобы я не понял, как именно.

— Это очень сложные вопросы, — сказал я. — Не стоило моим братьям полагаться на меня. Теперь, когда я видел очень много смертей, и легче сказать, как при мне не умирали, чем перечислить, как умирали, я думаю, что я был прав и неправ. Это и тяжело и очень просто одновременно. Понимаешь меня?

— Да, — сказал Октавиан.

— Тем более, это сложно осознать, когда ты очень молод. Кажется несправедливым.

Октавиан прикусил губу и нахмурился.

Я сказал:

— Больше всего все боятся, что их забудут.