Книга Марк Антоний, страница 332 – Дария Беляева

— Да, — сказал Октавиан. — Это совершенно резонно. Государство, искусство, да и вообще все самое важное в мире строится людьми, которые боятся, что их забудут.

— Значит, ты один из таких людей?

Октавиан пожал плечами.

— И поэтому ты, такой еще молодой, занимаешься всем вот этим? Я в твоем возрасте о политике не имел никакого представления.

— Антоний, я занимаюсь этим, потому что верю, что могу сделать мир лучше.

Октавиан снова закутался в одеяло, и мы еще некоторое время молчали. Потом он сказал:

— Когда умер мой кровный отец, сестра была старше. Она составила список вещей, которые не хочет забыть о нем. Он до сих пор хранится у нее где-то. Но не думаю, что Октавия перечитывает его. Жизнь идет.

— Да, — сказал я. — Жизнь идет. Но никто никого не забывает, и мы храним воспоминания куда как надежнее, чем на бумаге.

— Так ты думаешь, что я умру?

— Нет, — сказаля. — Я просто не знаю. Но если ты умрешь, то люди не забудут твоей доброты. Ты был очень щедр к ним и проявил достаточно милосердия.

— Я бы хотел, чтобы они запомнили меня старше и сильнее. И сделавшим больше. Сейчас не время.

— Никогда не время, — я пожал плечами. — Но для юноши ты сделал столь много, что будешь у всех на устах еще долгое время. И, кстати, я думаю, что это не страшно.

— Неправда, — сказал Октавиан. — Ты думаешь, что это страшно.

— Ладно, я думаю, что это страшно.

— Но я готов.

— Но ты готов.

Октавиан спросил, забуду ли я его. Я ответил, что не забуду и улыбнулся. Повинуясь доброму отцовскому чувству, я прикоснулся к его лбу и ощутил болезненный жар.

— Я не знал, Антоний, что ты можешь быть таким.

— Да? Значит, ты проделал плохую поисковую работу. Спроси кого угодно: Антоний очень глубокий человек.

Я знал, что делаю — любое существо, большое или маленькое, больше всего страшит одиночество. Именно его стремится существо избежать всю жизнь. И особенно страшно болеть и гадать, умрешь ли ты так, в одиночестве.

Я жалел Октавиана, но вместе с тем я жалел моего брата, рядом с которым в последний момент был лишь его убийца.

И жалел через Октавиана всех других.

Мне хотелось, чтобы он чувствовал себя хоть чуточку менее беззащитным, чтобы получил хоть искру тепла. Всякий ребенок, даже очень дурной и лицемерный, заслуживает этого.

Я сказал:

— И не грусти, дружок. У нас у всех есть свое время, может быть, твое будет длиться дольше, чем тебе сейчас кажется. В любом случае, все будет правильно. Твоя история — есть твоя история.

— Этого не отнять, — тихо сказал Октавиан.

— Не отнять, — согласился я. — А по поводу Филипп, скажи мне честно, ты жалеешь?

Октавиан нахмурился, потом ответил:

— Да, пожалуй, что я жалею. Пока Брут и Кассий были живы, все казалось намного более простым.

— Ну, — сказал я. — И об этом не стоит грустить, что-то подходит к концу, а что-то спешит начаться.

Октавиан едва заметно улыбнулся.

— Да ты философ, — сказал он.

— Ну, немножко.

Тут в шатер заглянул Агриппа.

— Цезарь, — начал он, а потом увидел меня. — Я прерываю какой-то важный разговор?

— Не, — сказал я. — Я просто присел тут на уши твоему дружочку. Житуху, так сказать, обсудить.

Октавиан с трудом приподнялсяи сказал:

— Да. Мы уже поговорили. Это был полезный для меня разговор.

Агриппа прокашлялся, потом сказал:

— Мы возобновили поисковые работы. Обнаружены тела людей, о чьей судьбе ты хотел знать, Цезарь.