Книга Марк Антоний, страница 437 – Дария Беляева

Вот тебе целый мир, моя милая детка. Держи его крепко.

В любом случае, как мы развлекались тогда, не развлекался никто. Сколь многое, бывшее непозволительным, стало таким простым.

Цари гнали нам быков дляжертвоприношений, и я велел золотить им рога, чтобы быки эти были, как те, каких прогоняют во время триумфа. Если уж мне не случилось победить Октавиана, я, во всяком случае, поиграл в эту победу.

Поиграл и проиграл.

О, золоторогие быки, цари и царицы, клявшиеся в верности и кланявшиеся нам в ноги, рубин, полный звезд, трагедии и комедии, большие и маленькие. О Самос, чья сладость была обусловлена близостью большой крови. О Самос, каждый на этом острове чувствовал разрушительную силу, таившуюся в мире.

А источники Самоса? Чистые, холодные воды, на вкус, будто парфянский сахар. Сладкое-сладкое все: сладкие речи, сладкие ночи, даже звезды, даже солнце похоже на засахаренный мед.

А я — посмешище, как ты думаешь, Луций? Я такой забавный, и ничего серьезного во мне нет.

Что касается Октавиана, я знал, что он и мое отсутствие обернет мне во вред. И вот моя попытка развлечься хорошенько перед тем, как мир погрузится в хаос, была воспринята, как и стоило ожидать.

— Пока мир содрогается и гибнет, он смеет возлежать с царицей Египта в присутствии жалких рабов-актеришек.

И все такое прочее.

А эти рабы актеришки были мне очень милы. Многие из них и сейчас с нами, продемонстрировали они верность куда большую, чем иные бывалые воины.

Да и вообще, я слишком полагался на свою удачу. Я знал, что боги, как всегда, на моей стороне. Они хранили меня в Парфии и сохранят везде. Где бы я ни оказался, на небе, которое одно на всех, у меня есть надежные защитники.

Откуда тогда взялась эта тоска, рвущая сердце?

Помню, как-то мы с моей деткой поговорили начистоту. Теплый ветер дул в окно и шевелил тяжелые шторы. Мы лежали на постели, и каждый делал вид, что спит. У меня в голове еще гудели голоса актеров. Ставили "Медею", и мне вспоминалась Киферида, умевшая пускать кровь из носа.

Вдруг моя детка сказала:

— Я знаю, Антоний, что ты не спишь.

— О, — сказал я. — Хорошо.

Она сказала:

— Как ты считаешь, каковы наши шансы?

— Весьма велики. Я прекрасный полководец, а Октавиан — щенуля, каким и был.

— Он разбил Секста Помпея.

Я пожал плечами.

— А я разобрался с ним еще быстрее. Секст Помпей стал жалким подобием себя самого.

И вдруг меня дернуло от незаданного вопроса: а ты?

— Да, — сказала она. — Ты талантливый военачальник, а Египет— богатая страна, чья сила на твоей стороне.

— Да, — повторил я. — Все именно так.

Мы замолчали. Теплый ветер стал сильнее.

Через какое-то время, время печали, моя детка сказала:

— Но шансы не абсолютны.

— Нет, — сказал я. — Шансы не абсолютны. Ничто не абсолютно, ты сама это говоришь.

— Так стань моим мужем, Антоний.

Я не поверил своим ушам.

— Что?

— Я не настаиваю, но прошу.

Вечно кто-нибудь старается меня на себе женить, забавно получается, правда?

— Зачем это?

— Потому, что я люблю тебя, а ты любишь меня. И потому, что шансы не абсолютны. Если умереть, то твоей женой.

Она нахмурилась.

— Должно быть, это кажется тебе нелепым.

— Совсем чуть-чуть, — засмеялся я.

— И, должно быть, ты думаешь, что я глупа и сентиментальна. Я и сама так думаю. Не ожидала, что меня будут волновать такие мелочи.