Книга Марк Антоний, страница 58 – Дария Беляева

— Ой, насмешил, — сказал он. — Насмешил ты меня, Луций! Дай ему милостыню, зачем ты его сюда привел?

Рабы за твоей спиной переглядывались в волнении. Ты сказал:

— Я хочу, чтобы он заночевал у нас. Уже поздно, он замерзнет на улице.

Ты стал вертким, стремительным юношей, везде успевал и отличался несносным характером. А помнишь, какие у тебя к семнадцати годам вылезли веснушки? Мама велела тебе их травить лимонным соком, но они становились лишь ярче.

— Да ладно? — сказал дядька. — Замерзнет на улице? Правда, что ли? Это он тебе так сказал? Гони его в шею! Они все мошенники!

Дед вроде бы не особенно понимал, о чем мы говорим. Я подумал, что он слабоумный.

Публий смотрел на него очень внимательно, потом с улыбкой обернулся к дядьке.

— Ты же сам, дорогой Гибрида, говорил, что прощение долгов — необходимое условие процветания. Разве безденежье для этого человека не такая же тяжкая доля, как для любого из проигравшихся всадников?

— Вероятно, такая же, — сказал я со смехом, найдя шутку Публия действительно отличной. Дядька же ее не понял, он махнул рукой.

— От старика воняет.

— Это все отсутствие средств, оно сделало его таким, — сказал Публий. — Эй, Гемон, подвинь кушетку. Отдохни, отец.

Ты широко заулыбался и бросился помогать Гемону. Ты, братец, наш несдержанный социальный реформатор. Старик, не привыкший возлежать, сел на кушетку, и Публий велел налить ему вина.

— Скажи, отец, — сказал Публий. — Что ты думаешь о долгах? Стоит ли нам всем простить их друг другу? Ты ведь свободен, отец?

Я думал, старик совсем ничего не понимает, но он вдруг сказал:

— Свобода — мое единственное имущество.

Публий покачал вино в кубке. Аппетит у него явно пропал, а вот у меня — нет, я поедал оливки одну за одной, играясь с ними, вечер стал куда интереснее.

Голос у старика был такой скрипучий. Ты, помню, сел рядом с ним и дал ему в руки хлеб из белой муки, которого он, должно быть, не ел никогда в жизни. Старик утер рот и, отламывая от хлеба маленькие кусочки, принялся спешно жевать.

Публий, хоть и потерял аппетит, смотрел на старика, не отводя взгляд. А дядька злился.

— Да посмотри на него! — говорил он тебе. — Это же урод!

— Сам ты урод! — огрызнулсяты.

— Что ты ляпнул только что?

— Тихо, тихо, — сказал я со смехом. — Вы производите плохое впечатление на дедушку.

А ты его, боги всемогущие, обнял, как субститут нашего деда, пепел которого в это время, наверное, бился о стенки урны.

Публий чуть вскинул бровь. Твоя радикальность (противоестественная любовь к нищенствующим, как говорила мама) его пугала и интересовала. Почти так же, как жестокие выходки Гая в детстве.

— Так что, отец? — спросил Публий снова. — Что ты думаешь о долгах? Что бы ты сказал, если бы их простили всем и сразу?

Дед пошамкал губами, пожевал хлеб и сказал, обнажив четыре оставшихся зуба:

— Я бы сказал, что люди справедливее богов.

— Слышали?! Вы слышали, что он лепит вообще?

— Дядька, — сказал я. — Ты так говоришь, как будто ревнуешь.

Тут ты захохотал, что разозлило дядьку еще больше.

— Ты, щенок, — прорычал он тебе сквозь зубы. — Если будешь якшаться со всякой швалью, швалью и станешь!

Оскорбляло это, видите ли, великую честь Антониев, потомственных коррупционеров, развратников и пьяниц.

Публий же свое отвращение, думаю, не меньшее, а, может, и большее сдерживал.