Книга BIG TIME: Все время на свете, страница 165 – Джордан Проссер

Джулиан в ужасе. Рак? В наше-то время? Что-то настолько обыденное у кого-то настолько исключительного?

– Ладлоу были с ней до конца. Даже помогли ей вести видеодневник всего этого. Вот что стало ее, э-э, последним проектом. Ладлоу снимали ее, когда она, э-э.

Шкура кусает себе ноготь, сдирает зубами заусенец. Отрывается мягкая плоть, выступает кровь. Он посасывает ранку. Не сообщает он Джулиану того, что Ладлоу помогали Клио каждый день перед смертью вводить значительную дозу Б. Ее последняя работа – которую никогда нигде не покажут – называлась «Автопортрет с убегающим временем (в подражание Рэн Хасимото)». При своем улете по Б за день до кончины она увидела торговый центр. Там праздновали Рождество.

Джулиан прокашливается и запрокидывает голову, надеясь, что Шкура не заметит его заблестевших глаз. Ему вдруг очень хочется побыть одному.

– Шкура, старина, я только что вспомнил – тут где-то сегодня есть кто-то из «Лабиринта», поэтому мне, вообще-то, надо…

Шкура, похоже так же готовый сменить тему, шлепает себя по коленке и разводит руками, словно ярмарочный клоун. Безмолвные аплодисменты.

– Та-да-а!

Джулиан давится.

– Так это ты?

– Мое последнее задание, – бодро отвечает Шкура, как будто это было величайшим из возможных падений сов. – Когда я приехал на запад, первым делом взялся подвязывать концы по старым счетам группы. Ты не поверишь, сколько их было, таких неподвязанных концов. Но когда в «Лабиринте» сказали, что ты на них вышел, они прикинули: кому лучше сходить и проверить, что там этот старый дезертир замышляет, как не его бывшему директору?

Джулиан сглатывает. Шкура как-то так произнес слово дезертир, что прозвучало намеком на такой эмоциональный процесс, на какой, считал он раньше, Шкура не способен: пренебрежение.

И потому Джулиан улыбается, вдруг становясь пай-мальчиком.

– Обалденно, – говорит он, закидывая ногу на ногу и постукивая себя по подбородку. – И… что скажешь?

Долгое, долгое время Шкура выдерживает взгляд Джулиана. Затем произносит:

– Возможность поработать с тобой и Ашем, с Зандером и Тэмми – самое богатое переживание в моей жизни. А теперь я, должно быть, просто стареющий панк. Да и, возможно, я никогда не подходил этой индустрии. Но кое-что в красоте я все-таки смыслю. И у вас вчетвером было это нечто поистине красивое.

Отрепетировав эту реплику за двадцать минут в нижнем фойе, Шкура надеется, что изложил это так, что Джулиан ее запомнит навсегда – что эти слова он понесет с собой как талисман. Вот бы кто-нибудь сказал что-то подобное самому Шкуре хотя бы разок за всю его жизнь.

– Тогда, по крайней мере, – уточняет он, вставая и застегивая блейзер. Все тем же оценивающим взглядом снова окидывает гримерку – хотя теперь уже кажется ясным: ничего покупать здесь он не хочет.

Шкура кладет руку на плечо Джулиану.

– Все просто не так, как раньше, да?

Джулиан не притрагивался к Орианиному Б уже много дней. Хоть и дурак, но понимал, что это будет в новиночку – пережить свой сольный дебют в концертном зале без того, чтобы сперва его увидеть. А теперь у него в голове не умещается, что его угораздило оставить такую важную вещь на волю случая – что он позволил реальной жизни так застать его врасплох.

– Прошу тебя, – говорит Джулиан. Неожиданно он плачет, слезы украдкой стекают у него с подбородка и впитываются в безмолвное забвение вымытого шампунем ковра. – Пожалуйста.