Книга Диагноз: Смерть, страница 10 – Виктор Корд

Лекарь сплюнул на пол.

— Не жилец. Легкое в лоскуты, магическое истощение, множественные переломы. Я не бог, я мертвецов не поднимаю. В морг. Или на корм псам.

Боец на столе захрипел, выгибаясь дугой. Его лицо синело на глазах.

Я шагнул из тени.

— Он не умрет от переломов, — мой голос прозвучал тихо, но в наступившей тишине он резанул, как скальпель. — Он умрет от асфиксии. У него напряженный пневмоторакс.

Все трое — лекарь и носильщики — обернулись.

— Ты кто такой, бля? — рявкнул Толстяк. — А ну пшел отсюда, щегол! Здесь служебное помещение!

Он замахнулся на меня полотенцем.

Я не шелохнулся. «Истинное Зрение» подсвечивало грудную клетку умирающего красным контуром.

— Воздух скапливается в плевральной полости, — быстро сказал я, глядя не на Толстяка, а на бойца. — С каждым вдохом давление растет. Сердце смещается. Еще минута — и сосуды пережмет. Остановка сердца. Финита.

— Ты самый умный, что ли? — Толстяк покраснел. — Я сказал — в морг! У него аура гаснет!

В этот момент штора, отделяющая лазарет от VIP-ложи, отдернулась.

В проходе появился человек.

Невысокий, сухой, в безупречном белом костюме, который смотрелся здесь, среди грязи, как инородный объект. В руке он держал трость с набалдашником в виде черепа.

За его спиной маячили тени телохранителей.

Это был Босс. «Хозяин Ямы». Я не знал его имени, но аура власти вокруг него была плотной, как бетон.

— В чем проблема, Порфирий? — спросил он ленивым, тягучим голосом. — Мой лучший гладиатор умирает, а ты орешь на какого-то оборванца.

— Босс! — Толстяк затрясся. — Этот… этот пацан лезет! Говорит, я лечить не умею! А там же фарш! Там легкое…

Босс перевел взгляд на меня. Его глаза были холодными и пустыми, как у акулы.

— Ты врач? — спросил он.

— Я Реаниматолог, — ответил я, выпрямляясь и игнорируя боль в ребрах. — И я могу спасти ваши пять кусков. Прямо сейчас.

— Порфирий говорит, он труп.

— Порфирий — идиот, который лечит перелом подорожником, когда нужно декомпрессировать грудь.

Толстяк взвизгнул от возмущения, но Босс поднял руку.

— У тебя минута, пацан. Если он сдохнет — ты ляжешь рядом. Вместо него.

Он щелкнул пальцами. Охрана расступилась.

Я подошел к столу.

Боец уже не хрипел. Он синел и раздувался. Вены на шее вздулись, как канаты.

Времени на дезинфекцию не было. Маны — тоже.

— Дай иглу, — бросил я Толстяку.

— Чего?

— Иглу! Толстую! Для пункции! Или просто нож дай, живо!

Толстяк замер в ступоре.

Я выругался, схватил со столика металлический штырь (кажется, им ковыряли в трубках) и поднес к огню свечи. Две секунды. Хватит.

Я нащупал второе межреберье по среднеключичной линии.

— Держите его! — крикнул я носильщикам.

Они навалились на плечи и ноги бойца.

Я вогнал штырь в грудь.

ХРУСТ.

Толстяк ахнул. Босс даже не моргнул.

Раздался звук, похожий на свист спускаемого колеса.

Пш-ш-ш-ш!

Из дыры в груди вырвался фонтан воздуха вперемешку с кровавой пеной.

Грудная клетка бойца, до этого раздутая как бочка, опала.

Он судорожно, глубоко вздохнул. Синева с лица начала сходить.

Сердце, освобожденное от давления, забилось ровно.

Я вытащил штырь, зажимая рану пальцем.

— Пластырь. Герметичный. Быстро.

На этот раз Толстяк повиновался. Он сунул мне кусок магического пластыря. Я залепил дыру, создавая клапан: воздух выходил, но не входил обратно.

Боец открыл глаза. Мутные, пьяные от боли, но живые.