Книга Последний танец, страница 2 – Марк Биллингхэм

Миллер уставился на крысу. Крыса тоже уставилась на него своими блестящими черными глазками.

– Ну, какие у вас пожелания насчет завтрака?

Крыса приподнялась, и ее усики слегка задрожали.

– Как насчет кеджери? – Миллер сделал паузу и почмокал губами. – А может, вам подать яйца бенедикт? Или полный английский завтрак?

Он вздохнул и поник головой – чтобы мохнатые негодники поняли, как сильно он разочарован, – а затем опустился на колени и взял пластиковый контейнер.

– Ну ладно, раз вы такие скучные…

Он открыл клетку, вытащил две миски и насыпал в каждую корм – смесь крупы и овсяных хлопьев. Затем он просунул руку в клетку, извлек оттуда Джинджер и, посадив крысу к себе на колени, нежно провел пальцем по ее макушке.

– Ты знаешь, что ты у меня самая любимая?

Он приподнял ее и кивнул второй крысе, которая осталась в клетке. Джинджер поскребла коготками по руке хозяина, а затем прильнула к его шее.

– Только ради бога, пускай Фред ничего не узнает, – прошептал Миллер. – А то еще надуется как мышь на крупу. – Он слегка отклонился назад и посмотрел Джинджер прямо в глазки. – Ясно? Не будь крысой.

Он сел на диван и стал наблюдать, как едят его питомцы, и думать о предстоящем дне: о том, что придется тащиться на работу, о том, что сослуживцы, скорее всего, будут бросать на него странные взгляды; а еще о том, какие слова можно говорить людям, а какие – определенно не стоит. Погруженный в эти мысли, он рассеянно ковырял нитки, торчащие из его старого халата, и только через пятнадцать минут вспомнил, что приготовил себе чашку кофе. Кофе почти остыл, поэтому Миллер отнес его обратно на кухню и вылил.

И решил, что ему влом готовить новую порцию.

Он выпьет кофе, когда придет на работу.

Ему будет жизненно необходимо выпить кофе.

Он начал одеваться – так медленно, как будто разучился это делать. На радио “Капитал Ланкашир” кто-то противным голосом рассуждал о состоянии Национальной службы здравоохранения, и Миллер принялся, как обычно, спорить с ним. Дурацкая привычка, ставшая своего рода ритуалом. Не важно, о чем именно разглагольствовали ведущие, или звонящие, или так называемые эксперты – Миллер неизменно вступал с приемником в дискуссию, то тихо, то срываясь на крик, и неизменно получал от этого удовольствие.

Он надел трусы и носки, достал рубашку.

“…вас согласятся принять, только если вам оторвало ногу, или вы иммигрант, или…”

– Какой же ты идиот! Хотя нет, беру свои слова назад. Зачем обижать идиотов?

Он натянул колючие серые брюки и влез в ботинки, которые почистил накануне вечером.

“Я хочу сказать, разве не по этой причине мы голосовали за Брексит? По этой, и еще…”

– Чушь собачья! Ведь порет чушь и не краснеет…

Он повязал галстук – наименее вызывающий из своей коллекции жутких галстуков – и тут же расстегнул верхнюю пуговицу рубашки: ему показалось, что он задыхается.

– Господи, да в гребаных макаронах-буковках больше смысла, чем в том, что ты сейчас несешь…

Миллер прекрасно понимал, что дискуссия получается несколько односторонней, но, впрочем, какая разница? Подобная болтовня, как и беседы с крысами, помогали ему с утра запустить работу мозга – или, по крайней мере, направить эту работу в правильное русло, – а еще напоминали ему, как звучит его голос. Ему необходим был пендель, помогающий отвлечься.