Книга Вниз по кроличьей норе, страница 112 – Марк Биллингхэм

Клянусь…

Смотрю видеоблоги и читаю самые махровые комментарии, от которых у любого нормального человека уши завернулись бы в трубочку.

Короче говоря, не парюсь и прекрасно провожу время.

Останавливаюсь лишь тогда, когда начинаю подозревать, что кто-то стоит за моей дверью, и почти сразу окончательно в этом убеждаюсь. Я знаю, что это не кто-то из санитаров, поскольку десять минут назад заглядывала Миа с обычной получасовой проверкой.

Приказываю себе успокоиться — говорю себе, что хрен чем меня теперь испугаешь.

Подкрадываюсь к двери и прижимаюсь к ней ухом. Там определенно кто-то есть, я слышу его дыхание. Стук в дверь наверняка самый тихий из возможных, но я отдергиваюсь, словно кто-то дуднул в автомобильный сигнал-воздушку.

— Кто там?

— Это Клэр…

О, теперь и Плакса-Вакса решила со мной пообщаться? Открываю дверь, подбочениваюсь — типа: «Чего надо?» — и смотрю, как она неловко переминается с ноги на ногу.

— Ты что, спала?

— Ну, если даже и спала, то сейчас-то уж точно не сплю, так ведь?

Вид у нее такой, будто она вот-вот расплачется, а я просто свихнусь, если опять придется иметь с этим дело.

— Все нормально, — говорю. — Я не спала.

— Ничего, если я зайду? — спрашивает Клэр.

Вздыхаю, отступаю назад, чтобы ее впустить, и она нерешительно пристраивает свою долговязую фигуру на краешке кровати. Заламывает руки, мотает головой и говорит, как все это ужасно — то, что случилось с санитаркой. Смотрит на меня, и я сознаю: она ждет, что я с ней соглашусь.

— Угу, — говорю.

Выражение лица Клэр подсказывает мне, что жалость или сочувствие, которых она от меня ждет, я еще как следует изображать не научилась, поскольку и вправду пыталась. Дебби — первая жертва убийства, с которой я оказалась в непосредственной близости с тех пор, как уволилась из полиции. Я выгляжу так безразлично… я ощущаю такое безразличие, потому что не особо любила Дебби и знаю, в чем она виновна? Или потому что окончательно потеряла склонность к состраданию, которой отличалась, пока работала в органах? Буду ли я когда-нибудь столь же терзаться, как некогда при виде мертвого беспризорного младенца, или пенсионера, которого забили до смерти, или вообще кого-нибудь? Я хочу знать ответ, но в то же самое время не желаю оказаться в ситуации, в которой смогу это проверить.

— Ну ладно, — говорю. — Как ты тут, освоилась уже?

Клэр мотает головой.

— Все нормально, тебе не нужно держать это в секрете. Здесь не тюрьма. — Улыбаюсь, поскольку и вправду хочу знать. — Хотя и вправду малость похоже на тюрьму.

— Я не хочу про это говорить.

— Нет проблем, — отзываюсь я.

Хотя эта ее неохота представляется мне немного странной. Большинство людей здесь обычно распадается на два лагеря. Либо они отчаянно хотят рассказать тебе абсолютно все про свои болячки, либо вообще не верят, что их надо было засовывать сюда, что это какая-то ужасная ошибка. Грэм, при всех его заскоках, был одним из последних — вечно ждал, что кто-то признает административный косяк и скажет ему, что он может идти домой. Кевин с Шоном по-настоящему могли открыться лишь друг другу, но остальные были куда более словоохотливы касательно своих обострений и проступков.

Ильяс постоянно снимал с себя одежду в магазинах.

У Боба случился нервный срыв после того, как его бросила жена — ни фига себе!