Книга Страшная тайна, страница 62 – Алекс Марвуд

Слишком поздно. Я не могу положить их обратно, чтобы не показаться невежливой. Насыпаю одну ложку в миску и вливаю туда крепко пахнущую белую жидкость. Она все еще теплая. И явно не потому, что остывает после пастеризации.

– Этого мало! – восклицает Клэр. – У вас впереди долгая дорога!

Забавно, что люди, питающиеся опилками, всегда хотят тебя накормить. Мой желудок ворчит, требуя сэндвич с беконом. Из Розочки вряд ли сделали бекон. Ведь в беконе есть соль.

– Оставлю место для этого прекрасного тоста, – отвечаю я. – Это твой собственный мед?

– Не совсем, но вроде того. Есть один пчеловод, который весной на месяц ставит ульи на нашем лугу с дикими цветами. Он платит нам медом. И, конечно, пчелы прекрасно опыляют овощи.

– Конечно, – говорю я. – Очень толково.

Я перемешиваю хлопья и набираю немного на кончик ложки. Кажется, молоко совсем не впиталось. Кладу мюсли в рот и смыкаю губы. Черт возьми, мне нужно сходить к стоматологу. Когда изобрели белый хлеб, продолжительность жизни во всем мире резко возросла; люди стали сохранять свои зубы. У молока немного странный вкус, но оно не такое уж мерзкое, как говорят. Но зато вот хлопья. Они липнут к нёбу, скребутся между языком и деснами и, кажется, совсем не поддаются пережевыванию. Я замечаю, что Руби смотрит на меня. В ее глазах – отблеск веселья. Я глотаю.

– Прекрасно, – говорю я, встречая ее взгляд и не отводя глаз. – Уверена, это очень полезно.

– Особенно для сердца. В покупных хлопьях слишком много сахара, – отзывается Клэр.

– Совершенно верно, – отвечаю я. Зачерпываю еще одну чайную ложку и грызу. В современном мире «домашний» означает «во второй раз никто это не купит».

Тосты намного вкуснее. Хлеб плотный, с ореховым привкусом и полон семян, а мед… ну, мед. Но все равно как-то странно завтракать без кофеина. Это дает представление о том, каким, вероятно, был рассвет в Средние века, и не в хорошем смысле.

– Во сколько, по-твоему, вам нужно отправляться? – спрашивает Клэр.

– Около десяти? Путь неблизкий.

– Конечно. – Она поворачивается к Руби. – Ты собрала вещи?

– Почти.

– И что это значит?

– В основном, – говорит Руби. – Это значит – практически собрала.

Клэр вздыхает так, как вздыхают родители подростков во всем мире.

– Ну, тогда тебе лучше пойти и закончить. И вылези из этих старых джинсов. Я не хочу, чтобы люди думали, что я не забочусь о тебе.

Руби кивает и слизывает мед со своих пальцев, одного за другим.

– Что мне нужно взять для похорон?

– Что-нибудь черное, – говорю я. – Шон одобрил бы все эти традиционные причиндалы.

– И колготки без дырок, – добавляет Клэр, – и туфли, в которых ты не будешь похожа на Белу Лугоши.

Она поворачивается ко мне, когда Руби уходит.

– Ты ведь присмотришь за ней, правда?

– Сделаю все, что в моих силах, Клэр.

Как я могу обещать? Люди так легкомысленно дают обещания. Я не хочу быть одной из тех, кто дает обещания и нарушает их.

– Она выглядит так, будто с ней все хорошо, я знаю, но на самом деле это не так. Она взяла себя в руки, потому что ты здесь, но я сомневаюсь, что она сможет продолжать в том же духе. Ей всего пятнадцать. И эти люди…

Предложение уходит в пустоту. Я вспоминаю отцовских друзей: чванливого сноба Чарли Клаттербака; остролицую Имоджен, которая игнорировала всех, кого не считала полезными и кого игнорировал ее муж. Все эти лицемеры и дармоеды, мужчины, которые слишком громко хохочут в ресторанах, женщины с застывшими от ботокса лицами, отморозки вроде Джимми Оризио, которые пялятся тебе в декольте, Симона…