Книга Страшная тайна, страница 88 – Алекс Марвуд

Я подхожу к Чарли.

– Что это, черт возьми, было?

Он вздрагивает в притворном удивлении, как будто не заметил моего приближения. Наверное, это фишка политиков; я уверена, что видела, как Борис, Дэйв и даже Джон Прескотт[8]разыгрывают такую же пантомиму. Вы несущественны, означает она, вы настолько ничтожны, что я удивлен, что вы вообще обращаетесь ко мне; но это делается чрезвычайно искусно, потому что удивление, как знать, может быть искренним.

– Простите?

Имоджен стоит в стороне от чемоданов, ее глаза сканируют меня сверху донизу, проверяя, заслуживаю ли я внимания. Она всегда была такой. Разговаривала со мной только в присутствии отца. Хотя в те годы я даже голосовать еще не могла. Не знаю, почему я не понимала этого раньше, но она просто Зависимая, эта Имоджен. Ничего не может сделать без одобрения Великого Бога Чарли. Именно поэтому они так долго живут в браке. Только очень Зависимая сочла бы жизнь с Чарли Клаттербаком предпочтительнее жизни в сточной канаве.

– Да ладно, Чарли. Не притворяйся, что ты сделал это случайно. Какого черта ты меня заблокировал? Что это было?

Он смотрит на меня.

– А вы?..

И вдруг я понимаю, что он не знает, кто я. Эти взрослые так много значили в наших жизнях, что легко забыть, как мало мы значили для них. В нашем эгоцентризме, в нашем буйстве эмоций нам и в голову не приходило, что для Чарли, Имоджен и остальных мы были не более, чем пушинки. Просто аксессуары наших взрослых. Не люди вообще. Руби вышла из машины и неловко шаркает по гравию. Вероятно, он и ее не узнает. Мы просто маленькие люди в маленькой машине, возможно, прислуга.

– Милли, – говорю я. – Я Милли Джексон. А это Руби. Дочери Шона. Помните нас?

Чарли сразу же включается:

– Милли, дорогая! Ты так изменилась. И Руби! Какты? Дорогие мои, я очень хочу сказать, как сожалею.

– …о вашей потере, – подсказывает Имоджен.

– …о вашей потере. Ваш отец был замечательным человеком. Одним из моих близких друзей на протяжении всей жизни, как вы знаете.

Заткнись, напыщенный урод.

– Мы бы чувствовали себя лучше, если бы ты не заблокировал нам дорогу и нам не пришлось бы бегать от журналистов. Не могу поверить, что ты это сделал. О чем ты думал?

– Я…

Не может придумать ничего такого, что не выставляло бы его в плохом свете. Я удивляюсь собственной смелости. Мы не были воспитаны так, чтобы разговаривать с взрослыми на равных. Еще пару лет назад я бы называла его «мистер Клаттербак».

За эти годы у него сильно поменялся цвет кожи. Лицо приобрело фиолетовый оттенок, и даже в полумраке я вижу лопнувшие вены на его носу.

С крыльца доносится голос:

– Привет! Что вы стоите на холоде? Вы же все, наверное, до смерти хотите выпить.

Мы все поворачиваемся и видим в дверном проеме Марию Гавила с пышной прической и в мягком красном платье из джерси. Она накинула шаль на плечи и ежится.

Руби разражается слезами.

2004. Суббота. Симона

Снаружи слышатся крики, затем мотор умолкает, и активность в соседнем доме затихает. Все женщины разом оборачиваются, как бывает, когда на улице стреляет мотором машина.

– Ах, – говорит Мария. – Это как биться головой о кирпичную стену, не так ли? Так приятно, когда останавливаешься.

Остальные смеются. Все любят Марию, даже когда она говорит банальности. Она излучает симпатию каждой своей порой. Симона до сих пор помнит, как пятилетней радовалась, когда ее отец женился на такой душевной, открытой женщине. Мария помогла ей почувствовать себя особенной. Прошло несколько лет, прежде чем девочка поняла, что Мария всем помогает чувствовать себя особенными. Каждый день. Это не ее характер, это ее работа.