Онлайн книга «Дорогуша: Рассвет»
|
Я не хочу уезжать. Я зашла на погост. Никого. Ну то есть тел вокруг сколько угодно, но вот живых – никого. ЖМОБЕТ вечно жаловались на церковное кладбище, потому что городской совет не позволял им наводить там порядок и по углам вечно скапливался мусор и собачьи какашки, а некоторые каменные кресты у особенно внушительных могил не стояли вертикально, а были нарочно уложены на землю, потому что «в семидесятые одно надгробие рухнуло и кого-то придавило». Выглядело это не очень, но, видимо, ничего не поделаешь, а то ведь в наши дни люди только и ждут, как бы кого засудить. С тех пор как я перебралась в Монкс-Бэй, я по этому погосту гуляла не меньше десятка раз, но раньше никогда не читала надписи на могилах и не задумывалась над тем, что все они означают. Ну могилы и могилы, чего тут такого. На многих было написано: «Помним, любим, скорбим», несколько раз мне попалось «Здесь похоронена моя любимая жена» и еще несколько – «С любовью и на долгую память о любимой сестре». На могильном камне Тэлботов – мужа и жены, которые умерли в начале века с разницей в один день, когда обоим было уже за восемьдесят, – значилось: «Придите ко Мне, все вы, и Я дам вам отдых». Ты меня вообще слушаешь? Я говорю: я не хочу уезжать. Мы не можем просто взять и исчезнуть. А как же Джим и Элейн? А Дзынь? Ты им даже записку не написала. И младенцы. Очень много могил с младенцами. Миллисента Огден – призвана в высший мир в возрасте одного месяца; Сесиль Уиллиам Хеймс – рождена усопшей в 1853 году; Сара Мэри Мактэвиш – умерла двадцати шести часов от роду. Дражайшая Джейн Каунселл была призвана вместе с матерью Беллой при родах, 1903. И близнецы – Кэтрин и Джон, – которые умерли «после нескольких вдохов». Живот заболел и напрягся. Я продолжала ходить туда-сюда. Одно из надгробий увековечило память о морском капитане, павшем в Первой мировой войне, тело его так и не нашли, и вместо него земле была с почестями предана его капитанская форма. Верхушка надгробия заросла плющом, сквозь листья просматривались два маленьких кораблика, выгравированных в камне, и надпись: «Те, кто уходит в открытое море на больших кораблях, знают, что Господь управляет штормами на море… Но вот Он превращает бурю в тишину, и волны умолкают. И рады они, потому что обрели покой, и Он приводит их в желанную гавань». Опять чертовы корабли. – Ну ладно, ладно, – сказала я. – Я поняла намек. С кораблями можно завязывать. Я не поеду. Не хочу. И ты меня не заставишь. Все, кто похоронен на этом кладбище, были любимы, по ним тосковали, а некоторые даже унесли с собой часть чьего-то разбитого сердца. Тут не было ни убийц, ни педофилов. Никому не пришло в голову выгравировать на могильной плите: «Здесь лежит уродское чмо, которое в полной мере заслужило боль, которую испытало в свои последние дни» – ничего такого. Хотя, думаю, муниципалитет все равно не допустил бы подобной эпитафии. На некоторых могилах с захоронениями пятидесятых-шестидесятых годов были свежие цветы. Умерших до сих пор помнят. Кто станет скучать по мне? Где меня похоронят? Кто придет ко мне на могилу и заплачет? Впрочем, я, вероятнее всего, к тому времени уже умру, так что какое мне дело? Все скамейки намокли под дождем, так что я опустилась на скромную плиту Освальда Фаустинуса Гарленда, который «обрел вечный покой» в 1895 году. Ему было девятнадцать. Как Эй Джею. Если не учитывать урчащий желудок, чувствовала я себя здесь отдохнувшей и полной сил. У меня всегда так в присутствии смерти. Будто все остальное теряет значение. Затычка выдернута, и все дерьмо утекает прочь – а я остаюсь наедине с моим создателем, и мы вместе размышляем, что к чему. |