Книга В темноте мы все одинаковы, страница 56 – Джулия Хиберлин

Просто о Лиззи судачат больше всех. Дело против Уайатта всегда было кошмаром для стороны обвинения ровно поэтому – нашлась бы куча желающих прострелить Фрэнку Брэнсону оставшийся глаз, кристально-голубой, будто позаимствованный у Брэда Питта, и навсегда прекратить его треп.

Но зачем Труманелл погибать вместе с ним?

Гретхен встает и натягивает юбку на ляжки с варикозной сеткой вен. Какими бы упругими ни были мышцы и замысловатой – татуировка, запоминается только эта синеватая паутина.

– Про Фрэнка всякие ужасы болтают, – говорит Гретхен. – Что он убил жену и ему это сошло с рук. И Труманелл убил и покончил с собой, а сын похоронил их обоих. Или убил Труманелл и унес свою задницу в Мексику. Я знаю одно: Фрэнк был нежным. Даже всплакнул, когда рассказывал, что не может забыть лицо умирающего друга. Если бы Фрэнк воскрес, я бы не задумываясь переспала с ним снова. И спасла бы его, а не любимую собаку.

Длинные синие ногти впиваются в бедро.

Синяя Паучиха. Вот как назвала бы ее бабушка.

27

Машина мадам Шевроле скрывается за поворотом, и я захлопываю дверь.

Со стены прихожей на меня смотрит полицейский, построивший Синий дом в 1892 году. Первый шериф городка висит здесь на почетном месте со дня своей смерти. Мы не родственники, но именно он первым укоризненно глядел на меня, когда я поздно возвращалась домой. И при этом ухмылялся, будто знал обо мне все.

Не глядя на него, читаю сообщения. Мэгги напоминает, что она ведет Лолу и Энджел в кино и куда-нибудь поесть. Расти спрашивает, можно ли перенести «разговорчик про твоего мальчика» на полночь, потому что дежурит допоздна. Финн два часа назад четыре раза спросил, где меня черти носят. Ну, теперь знает.

Отвечаю Расти, отправляю сердечко Мэгги. Удаляю все сообщения Финна.

Кровать в спальне заправлена безупречно: уголки покрывала подоткнуты под матрас так, как ни один из нас не делал за все пять лет брака. Финн постарался. Вот так после расставания и узнаёшь, на что способен супруг.

В припадке ярости сдираю покрывало, разбрасываю подушки, комкаю простыни. В открытом шкафу – ряд пустых вешалок. Захлопываю дверцу.

Переставляй ботинки по одному. Так отец всегда говорил девочке, которой я когда-то была.

Я скучаю по ее дисциплинированности и мужеству, по тому, как она умела превращать хаос и страх в тихий гул пролетающих над головой самолетов. Просыпалась каждое утро, выбирала жизнь, а не смерть, писала себе наставления на день. Теперь эти самолеты отбрасывают на землю тени-облака, от которых я не могу убежать.

Тело молит об отдыхе, но я тащусь на кухню. Достаю с полки Бетти Крокер, раскрываю на последней странице и принимаюсь писать так лихорадочно, что перестаю разбирать собственный почерк.

Внизу жирными печатными буквами вывожу: «Не сдавайся».

Резко открываю глаза. Откуда-то доносится отголосок звона, который меня разбудил. Голова тяжелая, соображается плохо, будто я задремала на пять минут.

Тянусь выключить будильник в телефоне, поставленный на 23:30. Но он молчит. Часы поверх фотографии широко улыбающейся Лолы показывают 23:02. Я вырубилась на четыре часа.

Звенел не будильник.

Упала монетка? Звякнули ключи? Пистолетом задели ручку входной двери?

Протез отстегнут.

Паника. Безотчетная. Непрекращающаяся. Дергаю здоровой ногой, но она застряла в простынях, которые мне так хотелось скомкать.