Книга В темноте мы все одинаковы, страница 88 – Джулия Хиберлин

Говорю себе то же, что и всегда. Возьми лучшее из своих ошибок. Проживи сполна этотмомент.

Где меня ждет укрепленное подземное убежище, далеко от основного дома.

Всегда мечтала о таком у тетки.

Я глажу котенка.

Осушаю бокал.

Хватаю протянутую руку.

Наверху Уайатт, борясь с ветром, пытается захлопнуть люк. До этого он позаботился о моем удобстве и даже посветил фонариком айфона на шлакобетонные стены – нет ли какой-нибудь ползучей твари. Спасибо ему за это. Мне доводилось видеть оклахомцев со шрамами от укусов пауков, похожими на рваные раны от акульих зубов.

Прежде чем заняться люком, Уайатт достал из угла пластмассовую миску со спичками и свечами. Дрожащими руками я зажгла две свечи и вставила их в медные подсвечники на стенах.

Вынимаю одну свечу и осматриваю осклизлые стены и земляной пол. Никаких подозрительных пятен. Пищи. Воды. Лишь две свечи, подсвечники, коробок спичек, импровизированная аптечка со скудным содержимым, свисток, Библия и мой рюкзак.

Пока Уайатт звал меня в укрытие, я урвала несколько драгоценных секунд и закинула рюкзак себе на плечо.

По ступеням эхом прокатывается звук захлопнувшегося люка. Не знаю, по какую сторону от него Уайатт.

Я затаиваю дыхание, но вот на ступеньки падает слабый луч света от телефонного фонарика. По лестнице глухо стучат тяжелые шаги. Считаю их, чтобы точно знать число ступенек на случай, если это станет важным.

Спустившись, Уайатт выключает телефон, и остается только свет свечей. Тени пляшут по стенам, будто здесь не два человека, а больше. Это одновременно успокаивает и пугает. Как же мне не хватает телефона. Я точно знаю, где он – лежит забытый в подстаканнике грузовика.

– Заряд экономлю, – поясняет Уайатт. – Вдруг люк завалит обломками и придется проторчать здесь какое-то время. Мобила здесь все равно не ловит. Свечи тоже придется потушить в целях экономии. Ты дрожишь. Есть что-нибудь в рюкзаке типа запасной рубашки?

Я молчу. Не собираюсь переодеваться, когда нас разделяют считаные шаги, притом что сейчас я сижу, плотно прижавшись спиной к стене.

– Воронку смерча углядел, – говорит Уайатт. – Издалека. На два-три балла[65]. Не разобрать, в какую сторону двинется. Как с женщиной. С бабой. Папаша говорил, мол, «этих баб не переделаешь».

Сочиняет, чтобы меня запугать? По виду не определишь, сколько там баллов. Я за свою жизнь слышала столько штормовых предупреждений! До смерча дошло только один раз, когда мне было семь. Огромный бесформенный сгусток, ничего общего с идеальной воронкой, как в «Волшебнике из страны Оз». И с баллами там было все в порядке, потому что тетка орала во весь голос.

Уайатт то и дело задевает потолок головой. С хриплым звериным стоном он опускается на пол, и я вижу его рубашку в кровавых пятнах. Кровь капает из ладони на пол, напоминая мне о том, о чем я хочу забыть.

– Сильно поранил, – поясняет Уайатт. – Только руку.

Выхожу из ступора и, выждав несколько мгновений, тяну к себе рюкзак, который один и отделял меня от холодной липкой стены.

Достаю ополовиненную бутылку воды. Пачку кислых мармеладок, в которой осталось четыре штуки. Невзрачный голубой шарф с черной бахромой – наименее уродливый из тех, что подарила тетка. Этот она прислала по почте на восемнадцатилетие месяц назад. На открытке было написано: «Дорогой племяннице». Я и не знала, что ей известно слово «дорогая». Разрываю шарф на полосы.