Книга Под вересковыми небесами, страница 75 – Ольга Владимировна Маркович

И когда Линн не стало, Тед плакал. На руках у меня плакал. И сказал тогда то, что я навсегда запомнила:

– Я ведь, Рут, любил Линн.

– Все любили Линн, она ведь ангел, – ответила я.

А он глянул на меня покрасневшими глазами, замотал головой и прошептал:

– Никто, кроме меня, ее не знал, Рут. И оттого хуже всего. Страшно, Рут, понимаешь, что может человек вот так всю жизнь прожить и уйти. И остаться для всех каким-то другим. Не собой.

– А что такое – собой? – спросила я.

Мне казалось, Тед бредил, мысли его беспорядочно блуждали от боли, которую он испытывал.

– Вот вы с Томом – вы те, кто вы есть? – уточнила я голосом умудренной жизнью женщины. Интонации эти саму меня насмешили.

– Нет, нет, – он отрицательно замотал головой. – И мы не те, кто есть. Мы собой были самую малость, тогда, когда репетировали со старым хряком Потчепе в его подвале. С этим талантливым негодяем. Вот тогда, Рут, тогда все было по-настоящему. Тогда мы – были мы.

– А я, Теодор? Как думаешь, я та, кто я есть? – спросила я из интереса, поглаживая его светлые волосы, которые рассыпались по подолу моего платья, как стебли желтой пшеницы.

– Это тебе виднее, Рут, но думается мне, что и ты не та. Разве, может, хоть кого-то «Хейзер Хевен» делать счастливым? Проклятое это место.

– Скажешь тоже, проклятое. – Я потрепала его по волосам. – И как же узнать? Как мне узнать о том, кто я есть и где я должна быть, по твоей теории? – спросила я, наблюдая за ходом его мыслей.

– А ты подумай и скажи, Рут, когда чувствовала себя собой? Хоть когда-то в жизни. Хоть в какой-то момент это точно было. – Тед поднялся с моих коленей. Лицо его было влажным и очень красивым.

Я задумалась. Сначала мне показалось, что я всегда чувствовала себя одинаково, а потом меня пронзило острое такое чувство. Такое состояние наполненности и непроходящего удовольствия.

– Когда играла в бильярд с отцом и его друзьями, пожалуй. Мне табуретку в баре подставляли под ноги, чтобы я могла наравне со всеми играть. И я ведь играла и била точно. Такие шары загоняла. Делала его дружбанов, вот можешь себе представить! – Я разразилась смехом, как вспомнила. – В четырнадцать обыгрывала взрослых мужиков. И больше всего мне нравился этот момент перед самым ударом, когда кий ходил в намеленной руке туда-сюда, а она была крепкой. Не двигалась. И я знала, что удар будет точным. Что ничто ему не помешает. Ох, какое это чувство, Тедди! Чувство всесильности. Такое чувство, будто от тебя что-то зависит. Понимаешь, дорогой? Никогда больше такого не удавалось испытать. Только с кием в руке.

– А разве ж когда капусту квасишь или пол драишь, не так ты всесильна? – усмехнулся этот наглец, Тед Палмер.

Я погрозила ему кулаком. А он посерьезнел и добавил:

– Это оно, Рут, оно. – Посмотрел сквозь меня так, будто вспоминал что-то.

И повисла тяжелая тишина. Я поняла, что он не здесь. А мне не хотелось, чтобы он уходил в себя и снова грустил. На дворе был зимний день, и хотя в доме было тепло, эта зябкость распространялась на все внутри, так, будто одного снежного вида за окном хватало, чтобы замерзнуть.

– А почему же тебе сейчас нельзя быть собой? – спросила я хозяина «Хейзер Хевен». Моего хозяина.

Тед на несколько секунд задумался.

– Потому что иногда быть собой – это оказаться неприглядным, дрянным человечишкой.