Книга Убийство на улице Доброй Надежды. Два врача, одно преступление и правда, которую нельзя спрятать, страница 67 – Бенджамин Гилмер

Через пятнадцать-двадцать лет после появления симптомов больные обычно умирают. А для того, чтобы полный набор когнитивных расстройств, физических недостатков и слабоумия заявил о себе очевидным для врача образом, могут потребоваться годы.

Иначе говоря, к моменту постановки диагноза болезнь Хантингтона обычно развивается уже несколько лет.

На всем обратном пути из Уолленс-Ридж мы со Стивом обсуждали вероятность постановки диагноза «болезнь Хантингтона». Это не только объясняло очень многое в Винсе, но еще и давало некоторое представление о Долтоне. Если у Винса действительно болезнь Хантингтона, значит, он унаследовал ее от отца, потому что в возрасте под семьдесят у его матери нет никаких симптомов. Возможно, деменция и шизофрения Долтона на самом деле были частью обширной совокупности симптомов, которую так и не диагностировали как болезнь Хантингтона. Возможно, он передал эту болезнь сыну и дочери. У Винса и его сестры была 50-процентная вероятность получить ее.

– Проблема в том, что я не припоминаю, чтобы болезнь Хантингтона коррелировала с насилием, притом что суицид – достаточно распространенное явление. Эта болезнь убивает только тех, кто ей подвержен, – сказал Стив в машине.

– Это так. Но если она есть у Винса, то в сочетании с черепно-мозговой травмой, ПТСР и синдромом отмены СИОЗС…

Стив покачал головой:

– Это не причина убийства. А объяснение. Один из элементов пазла.

– Важный элемент, – ответил я.

Я мысленно возвращался к эпизодам суда, когда Винс просил о психиатрическом и медицинском переосвидетельствовании. К его постоянной мантре «Мой мозг неисправен». Эта электрическая медуза в голове, судороги и выраженная тревожность. Все это время Винс понимал, что с ним что-то не так, но не знал, что именно, и, странным образом, не мог описать свой ментальный опыт в медицинской терминологии. Диагноз «болезнь Хантингтона» подтвердил бы справедливость неоднократных утверждений Винса о том, что он нуждается в помощи врачей. И на суде, и в тюрьме к этим утверждениям никто не прислушался. Кроме того, это означало бы, что он не симулировал свои симптомы.

Иначе говоря, в тюрьму посадили катастрофически больного человека.

Иными словами, налицо будет грубая судебная ошибка. Если бы судья и присяжные знали, что у Винса болезнь Хантингтона, то он ни за что не получил бы ярлык симулянта. Присяжные отнеслись бы к нему более сочувственно, как к психически и физически нездоровому человеку. Они были бы склонны поверить его рассказам об ужасающих надругательствах. Они увидели бы в нем жертву больного сознания и выказали сострадание. Даже самый недалекий адвокат устроил бы его в закрытую психиатрическую больницу, где он получал бы постоянную медицинскую помощь.

Для полной уверенности нам понадобится генетическое исследование. Пока же мне нужно было обсудить этот диагноз с неврологом, который хорошо разбирается в болезни Хантингтона. В первую очередь я подумал о Риде Тэйлоре, авторитетном неврологе из эшвиллской больницы Миссии Спасения. В городе не было человека, которому это заболевание было бы знакомо так же хорошо, как ему.

И еще я ввел в курс дела Сару. Она была заинтригована, но все же сомневалась, что у всех аспектов этой загадочной истории может быть одно-единственное объяснение. Но мне показалось, что по моему тону она поняла, что я считаю болезнь Хантингтона реально возможной и мы близки к серьезному прорыву.