Книга Убийство на улице Доброй Надежды. Два врача, одно преступление и правда, которую нельзя спрятать, страница 90 – Бенджамин Гилмер

Мы хотели, чтобы Винса перевели из тюрьмы в спецбольницу, дом инвалидов с отделением для психически больных или куда-то еще, где он сможет получать соответствующую медицинскую помощь. По сути, это стало бы формой восстановления справедливости.

Но помимо этого, мы хотели акцентировать внимание судебной системы на главном: если бы у Винса диагностировали болезнь Хантингтона до суда, то он вообще не попал бы в тюрьму. Он получал бы медицинскую помощь, не уволил бы своих адвокатов и не предпринял провальную попытку защищаться самостоятельно. При наличии толкового адвоката присяжные, скорее всего, сочли бы его невиновным по основанию невменяемости. К тому же при постановке диагноза до суда Винсу сторона обвинения лишилась бы возможности говорить о его симуляции.

Мы хотели, чтобы в деле Винса восторжествовала справедливость. Но при этом сделать так, чтобы случившееся с ним никогда не повторилось бы с кем-то другим.

Как решить эти задачи наиболее эффективным образом?

– Смотрите. На суде он много раз говорил, что его мозг неисправен. На пятый день процесса он попросил своего адвоката вернуться в дело. Он умолял о повторном обследовании. Если бы хоть кто-то принял его всерьез, он получил бы правильный диагноз. И это был бы уже совсем другой суд, – сказала Дон.

– Это понятно нам всем, – сказал я. – Винс не получил справедливого судебного разбирательства, но, по-видимому, оно удовлетворяло минимальным требованиям конституционности. На самом деле, вопрос стоит так – помилование или процедура Хабеас корпус?

Процедура Хабеас корпус может занять годы. Для условного помилования потребуется ходатайствовать непосредственно перед губернатором штата. Оно не снимет с Винса судимость, но позволит перевести его в специализированное лечебное учреждение.

– Действительно, вопрос времени налицо, – согласилась Дон. – Как вы думаете, сколько ему осталось, доктор Энгликер?

Доктор Энгликер бы необычно молчалив. В ответ на вопрос он лишь покачал головой:

– Трудно сказать. Пока я только прохожу ликбез по болезни Хантингтона. А что скажет Бенджамин?

– Обычно после острого начала симптомов больной живет еще примерно пятнадцать-двадцать лет. А у него они уже больше десяти, – ответил я.

Я вспомнил, что пару недель назад один из преподавателей Винса в ординатуре рассказал мне, что в конце 1990-х годов тот иногда совершал нелепые поступки. Как-то раз во время дежурства он сорвал со стены внутренний телефон и перерезал провод, потому что ему надоели постоянные звонки. После чего как ни в чем не бывало уселся на свое место.

– То есть мы годами будем заниматься процедурой Хабеас корпус, а он так и умрет в заключении, – подытожила Дон.

Мы колебались. Морально и этически всем нам хотелось, чтобы Винс отстоял свою правоту в суде, и не только ради справедливости для себя, но чтобы показать судебной системе, как исправить допущенные ошибки и не допустить их повторения. Мы опасались, что втянем Винса в длительную, изматывающую и затратную тяжбу, до победы в которой он может не дожить.

– Дженни правильно сказала, что мы должны исчерпать все процессуальные возможности, – сказала Дон. – В нормальной ситуации мы бы так и сделали. Но мы и так уже опаздываем. Винсу осталось не так долго. Помилование – наш лучший шанс вытащить его из тюрьмы живым.