Книга Смерть на голубятне или Дым без огня, страница 34 – Анна Смерчек

– Завести козу? Что ж, это недурная идея, – легко отозвался Самойлов. – Тем более, что у вас двое детей. Козье молоко, по мнению некоторых специалистов, более полезно для здоровья, чем коровье. Но, признаться, у нас с этим животным было много хлопот. Так что я хочу нашу козу сейчас продать. Если хотите, я могу вам ее уступить недорого, хотя вы, должно быть, пожелаете взять маленького козленочка. Вот былабы игрушка для вашей Сонечки! Наша-то коза уже старая, хотя молоко еще дает. Много за нее не выручить уже. Впрочем, на деньги от козы я хочу купить по весне второй велосипед.

– Второй велосипед? – удивился Иван Никитич. – На что вам второй?

– Для жены. Она выучилась кататься на моем. Так что мы с ней могли бы вдвоем совершать загородные велопрогулки. С пользой и с приятностью. Я и вам, Иван Никитич, советовал бы приобрести велосипед, – доктор выразительно посмотрел на круглый животик Купри. – Вам не повредит побольше двигаться. Велосипед – не коза. Ему ни корма, ни стойла не требуется. Сел и поехал. Вот будь у нас сегодня два велосипеда, мы бы с вами на поход к Добытковым в два раза меньше времени потратили. А молоко можно и у соседей покупать.

На том и распрощались. Иван Никитич, озадаченный и уставший, побрел домой обедать. Впрочем, вспомнив, что утром Сладков выплатил ему аванс за работу над статьей о таинственном художнике, гостившем в доме Добытковых, писатель приободрился. По крайней мере, ему удалось сегодня получить от управляющего подтверждение, что таинственный художник существует и узнать его имя: Девинье. Дело, надо признать, стало еще запутанней и интересней. Уж не связано ли таинственное исчезновение Катерины Власьевны с этим загадочным художником? Может, это вовсе не Татьяна и не Марья Архиповна, а сама хозяйка дома влюбилась и сбежала вместе с ним, едва черкнув записку семье? «Фу, как банально, как пошло!» – не понравился сам себе Иван Никитич. И есть ведь еще письмо покойного Карпухина, адресованное Добытковой. Прочесть его, правда, никак нельзя, но ведь зачем-то покойный голубятник писал купчихе! Экий завязывается сюжет!

Дома Иван Никитич нашел Лидию Прокофьевну в расстроенных чувствах: дети, кажется, простудись. Она уложила их на дневной сон, и сама оставалась в детской, потому что младшая Лизонька никак не могла уснуть и капризничала. Иван Никитич, выслушав доклад горничной, решил не беспокоить своих дам и отправился обедать на кухню. Маланья налила ему тарелку густых хороших щей, подала пару ломтей хлеба.

– Что же вы, барин, тута? Вам бы Глашка в столовой накрыла, – ворчала она, несколько смущаясь его присутствием на кухне.

– Нечего по дому ходить и тарелками бренчать: Лизонька уснуть не может, – отмахнулся Иван Никитич, присаживаясь к широкомукухонному столу. Ему как раз пришло в голову расспросить, не знает ли чего Маланья о таинственном художнике. Уж она-то была любительница собирать черезболотинские слухи и сплетни.

– Где это вас носило-то, что опять к обеду не поспели? – продолжала ворчать кухарка, протирая полотенцем вымытые тарелки. – Барыня дважды меня гоняла щи подогревать, а потом уж сказала, что дети голодные и что ждать больше не станут, велела подавать.

– И правильно сделала, – одобрил Иван Никитич, поддевая на ложку кусочек мяса. – Эх, хороши у тебя щи, Маланья! Не зря мы тебя обратно приняли, хоть ты и поверила было в дурные слухи. А я ведь с утра был как раз у газетчика, принимал извинения. Им пришлось сегодня даже второй выпуск «Листка» делать, чтобы в нем напечатать опровержение всей напраслины, которую на меня Ивлин возвел. Вот так-то!