Книга Смерть на голубятне или Дым без огня, страница 37 – Анна Смерчек

– Простите, барыня, это вот Иван Никитич меня новым стыдным словам учит, – пояснила Маланья. Брови Лидии Прокофьевны, только что обеспокоенно сдвинутые, поползли вверх.

– Маланья считает, что рисование на природе, то есть пленэр есть нечто постыдное, – поспешил оправдаться Иван Никитич.

– Что ж, я читала, что и во Франции крестьяне кидали камнями в художников, вышедших на первые пленэры, – несколько рассеянно ответила Лидия Прокофьевна, качая на руках дочку.

– Да еще с чужим мужчиной, тьфу! – не унималась Маланья.

– Ты что ж, не знала, что среди женщин тоже есть художницы? – покачала головой барыня. – Нынче и в Академию художеств женщине можно поступить и учиться наравне с мужчинами.

Маланья только фыркнула, а Лидия Прокофьевна вернула брови на прежнее озабоченное место и проговорила:

– Лизонька снова кашляет, оттого и заснуть не может. И Сонечка простыла, кажется. Ты, Ванюша, сходил бы ко Льву Аркадьевичу за той микстурой, которую он в прошлый раз прописывал. Название я не помню, но она так хорошо им помогает. Доктор, уверена, поймет, о чем я говорю.

– Ко Льву Аркадьевичу? Забавно, мы ведь с ним только что расстались.

– Я могла бы, конечно, Глашу попросить. Да только я ее сегодня ужедважды в город с поручениями гоняла, а сейчас велела ей белье гладить.

– Отчего же Глашу? Я и сам схожу. Тут недалеко. Тем более, что у меня тоже как раз один вопросец к доктору имеется.

– Вот и спросите у него про этот ваш полинер, пусть он вам скажет, где от такого лечат, – напутствовала его Маланья.

«Эх, а ведь и правда недурно было бы научиться ездить на велосипеде, – размышлял Иван Никитич, шагая в сторону больницы. – Не думаю, что это сложно, раз даже жена доктора уже научилась и катается. Хотя вот козленочка можно было бы преподнести Лидушке в корзинке с бантами. Вышло бы очаровательно, особенно, если бы козленочек был совсем маленький и беленький. И все же интересно, сколько может стоить велосипед? А хоть бы и дорого, зато потом-то его кормить не надо. Велосипед – не коза, не лошадь. Эх, сейчас бы я мигом домчался!»

Самойлова Купря застал в кабинете за столом, с лупой в руке.

– А, Иван Никитич, снова вы! Что у вас теперь приключилось? – удивился доктор, нетерпеливо выслушал просьбу о микстуре от кашля, пообещал непременно найти ее и поманил приятеля к столу:

– Вот взгляните-ка покамест сюда!

– Что это там у вас? – удивился Иван Никитич, разглядев на столешнице какой-то обрывок бумаги. – Уж не тот ли это клочок, что вы давеча нашли в руке покойного Карпухина?

– Да-да, именно он! – с воодушевлением подтвердил Лев Аркадьевич. – Мне эта записка, признаться, покою не дает. А после визита к Добытковым меня посетила одна идея. Так что я зашел к приставу, и он согласился дать мне записку на время. Для изучения.

– Тут немного для изучения осталось, – вздохнул писатель, склоняясь над столом и беря увеличительное стекло из рук Самойлова. Тот энергично замотал головой:

– Нет, отчего же! Если присмотреться, то очень даже. Я полагаю, что в руке покойного осталась верхняя часть письма. Интересно было бы узнать, где нижняя. Если согласиться с мнением пристава и придерживаться версии, что Карпухин оступился и сам свалился с голубятни, то листок мог оборваться в момент падения. Тогда он, вероятно, все еще на Карпухинском дворе или в голубятне.