Книга Смерть на голубятне или Дым без огня, страница 54 – Анна Смерчек

– Вот здесь прочтите, в самом начале: «Я не раз заговаривала с вами о своем желании сложить дела и посвятить себя другому». Как же вы не видите, не понимаете, о чем она толкует? «Посвятить себя другому»– значит, другому человеку! Мужчине!

Иван Никитич и Борис с изумлением переглянулись.

– Мне совершенно не пришло это в голову, – признался Борис.

– В этом есть резон, – поднял брови Иван Никитич. – Она ведь уже давно вдовствовала. Неужели никто к ней не сватался?

– Да кто же посватается тут, в Черезболотинске? – Татьяна сморщила нос. – Разве что летом кто-нибудь из приезжих. Да ведь и те все семейные. Приезжают, чтобы дачу нанять и детишек на свежий воздух выпустить.

– Так, может, этим летом она все же встретила кого-нибудь? Какого-нибудь достойного вдовца?

– Я ничего подобного не замечала, – покачала головой Татьяна.

– Во всяком случае,она не говорила с нами ни о чем подобном, – вторил Борис.

– А если тут у нас кто в гостях, то либо родня, либо по делу, – подал голос Осип Петрович.

– А как же… – Иван Никитич не знал, не оскорбятся ли его предположением хозяева. – Я, право, ничего не имею в виду, потому как не знаю. Но все же решусь задать нескромный вопрос. У вас ведь в усадьбе гостил один художник, француз, кажется…

– Господин Девинье? – хором переспросили брат и сестра Добытковы и молча воззрились друг на друга, обдумывая это предположение.

– Мне очень жаль, что я с ним так и не познакомился, – заговорил Иван Никитич, в надежде разговорить их. – Нам, людям творческим, проще найти интересные темы для общения. Вот с вами, Борис Савельевич, разве сумею я поддержать беседу о стоимости овечьей шерсти или особенностях ее обработки? А с художником я мог бы побеседовать о воплощении замысла, об общении с публикой, о путях выгодной продажи произведений. Мне, признаюсь, было бы любопытно узнать у французского художника, как обстоят дела на художественном рынке заграницей.

– Вы были бы разочарованы, – покачал головой Борис. – Девинье весьма неразговорчив. Матушка полагала, что он так погружен в работу, что с трудом может переключиться на светское общение. К тому же сам Девинье повторял не раз, что пока он в России, то желает говорить только по-русски. При этом знания языка у него были весьма посредственные, он со множеством ошибок изъяснялся. Матушка-то по-французски не очень обучена. Нас она языкам учила, конечно, но рассудила так, что Георгий учил французский, я – немецкий, а Таня – английский. Это оттого еще так получилось, что учителя в Черезболотинске надолго не задерживались, все в Петербург сбегали. Так что будь тут Георгий, может, разговоры бы и заладились. А так Девинье с нами только на ломаном русском изъяснялся.

– Не знаю, зачем он понадобился матушке, – пожала плечами Татьяна. Ивану Никитичу подумалось, что в доме не очень-то жаловали этого приезжего живописца. –Должно быть, просто пожалела его. Не могу припомнить даже, чтобы видела их за разговором. Он всех здесь сторонился. Настоящий чудак. Вообразите: вечно встрепанные волосы, брода, как у извозчика, до самых глаз. «Нет, мадемуазель благодарить, я не голодать, я важно работать сейчас!» – смешно изобразила она француза. И голос такой противный,сиплый.

– Так сейчас он в отъезде? Может, ему что-то известно о вашей матушке? – спросил Иван Никитич. – Я полагаю, что нужно непременно к нему обратиться!