Онлайн книга «Ковчег-Питер»
|
В Петербурге эти компании – редкость. Как те полоски света на потолке. Услышу перед сном – на локте привстану. Идут внизу, шумят, радуются. Если песню затянут – совсем праздник. Сам радуюсь за них всегда. Или поднимешься ночью в бессонной полудреме, к пластиковому окну подойдешь, ручку повернешь, раскроешь его, широкое, и носом острый воздух вбираешь. Свежо так сразу, сладко. Ни пылинки, ни камня, ни кристаллика мегаполиса. Только аромат простора, земли и почему-то сена. Вдыхаешь, надышаться не можешь. Будто в далекой деревне детства очутился. Воды попил. Ночью на крыльцо вышел. На звезды рассыпанные посмотрел… Правда, после недавней поездки в родные края не очень тянет к окну. Нотки тревоги появились в этом ночном петербургском воздухе. Нотки растерянности. 6 Для меня важно было пройти пешком этот путь. Дорога от поворота на трассе до деревни, где ждал отец. «Позвони, как подъезжать будешь, – я встречу», – написал он, когда я ехал на автобусе из Красноярска. Не стал звонить. Мне важно было ногами пройти эти два километра, ощутить их, поцеловать эту землю, по которой шлепал я каждое лето многие годы, приезжая в детстве на каникулы из Кызыла. Спроси меня – что твое счастье? Вот эти два километра и назову, когда поутру, солнце не вышло, сквозь туман торопишься от своротка к бабушке и дедушке, пьяный от забытых деревенских запахов, обгоняешь маму – последний рывок! Десять лет я не был в Успенке. Десять лет назад ушла из жизни бабушка, перед нею – дед. Десять лет мы сдавали дом в бесплатную аренду – лишь бы кто-то был. Продать его было жалко, как всегда, в таких случаях теплилась необъяснимая надежда, что дом этот пригодится еще когда-то, что мы приедем сюда еще, соберемся все вместе. Сначала сдавали молодой семье – своим, деревенским. Потом узбекам – торговцам на рынке в соседнем райцентре. Последние несколько лет – армянам. Два года назад квартиранты-армяне купили избу на другом конце деревни и выехали, забрав из нашей все, что можно было забрать, от старенькой, но работающей еще бабушкиной газовой плиты до железной скобы у порога для очистки обуви от грязи. Отец, приехавший принимать дом, неделю вывозил мусор из сада – под черемухой последние жильцы устроили выгребную яму. Тогда же решил привести дом в божеский вид, восстановить: «Будет мне дача». Какая может быть дача в 700 километрах от Кызыла, в аварийном доме – не уточнил. Но добавил, что со временем из Тувы они все равно уедут – жизни русскому человеку в республике нет. Обоснуются в соседнем Красноярске. Вот там-то – до деревни 120 километров – дачка и пригодится, не в городе же в четырех стенах сидеть. О том, что 120 – тоже не ближний свет, что купить деревенский дом можно и под Красноярском, ближе, – слышать не хотел. «Есть у нас Успенка, и есть. Зачем еще что-то?» Со стороны, на расстоянии, довод отца мне казался логичным. Взялся – значит, надо. Значит, справится. И мы радовались – я и мама – тихой радостью праздных людей, издали наблюдающих за трудным, большим делом взвалившего на себя ответственностьчеловека. Особенно радовалась мать – в этом доме она родилась и выросла (отец – из Белоруссии). Правда, сама в процессе восстановления никакого участия не принимала. Просто констатировала очередной раз, не скрывая восторга и удивления: «Папа опять в деревню собирается. Вроде как баню строить хочет!» |